Обсидиановая бабочка

пистолет над спинкой сиденья. А я просунула его в зазор между спинками. Не очень удобное положение, но я первой навела ствол, а в перестрелке важно именно это.
Он вытащил уже пистолет из-под пиджака, но еще не навел. Если бы я хотела его убить, победа была бы за мной.
Эдуард ударил по тормозам. Олаф вмазался в спинку сиденья, пистолет вывернулся, выворачивая ему запястье. Меня бросило на ремень, почти к приборной доске, и это было больно. У меня вырвался резкий выдох. Лицо Олафа оказалось очень близко к зазору между спинками, и он увидел наведенный на него ствол, прямо у своей груди. У меня все так болело, что кожа дергалась от желания сползти, но я держала рукоять твердо, свободной рукой упираясь в сиденье, чтобы не сдвинуться. У меня было преимущество, и я его сохранила.
«Хаммер» юзом затормозил у тротуара. Эдуард уже сбросил ремень и поворачивался. В руке у него мелькнул пистолет, и на мгновение я должна была решить, направлять пистолет на Эдуарда или оставаться в той же позе. Решила в пользу последнего – вряд ли Эдуард меня застрелит, а вот Олаф может.
Эдуард сунул ствол в бритый затылок Олафа. Напряжение в салоне подскочило до небес. Эдуард встал на колени, не отнимая ствола от затылка Олафа. Я видела, как Олаф поднял глаза кверху. Мы смотрели друг на друга, и он боялся. Он верил, что Эдуард готов стрелять. Я тоже в это верила, хотя и не знала почему – у Эдуарда всегда есть какое-нибудь «почему», даже если это только деньги.
Бернардо вжался в сиденье машины, отгораживаясь от той заварухи, которая затевалась в автомобиле.
– Ты хочешь, чтобы я его убил? – спросил Эдуард.
Голос его был так ровен, будто он просил меня передать ему соль. Я сама умею говорить отрешенно-безразличным голосом, но, как у Эдуарда, у меня не получается. На такое бесстрастие я еще не способна – пока что по крайней мере.
– Нет, – ответила я автоматически, потом добавила: – Так – нет.
Что-то мелькнуло в глазах Олафа, но это был не страх. Его скорее всего удивляло, почему я не сказала: давай пристрели его, или, может, что-то еще, чего я не уловила. Кто знает?
Эдуард вынул пистолет из руки Олафа, щелкнул предохранителем своего и отодвинулся, все еще стоя на коленях на сиденье.
– Тогда перестань его подначивать.
Олаф сел на свое место, медленно, почти неуклюже, будто опасаясь шевельнуться слишком резко. Ничто так не учит осторожности, как приставленный к голове ствол.
Олаф огладил свой пиджак, в котором, казалось, можно было задохнуться в такую теплую погоду.
– Я не буду обязан жизнью бабе.
Голос его прозвучал сдавленно, но четко.
Я убрала «файрстар» из щели между сиденьями.
– Последовательность – проклятие ограниченных умов, Олаф.
Он нахмурился – наверное, не узнал цитату.
Эдуард поглядел на нас обоих, укоризненно качая головой.
– Вы оба боитесь и потому ведете себя как дураки.
– Я не боюсь, – сказал Олаф.
– Аналогично, – сказала я.
Эдуард поморщился:
– Ты только что вылезла из больничной койки. Конечно, боишься. Гадаешь, не станет ли следующая встреча с монстром для тебя последней.
Я искоса и довольно неприветливо глянула на него.
Эдуард повернулся к гиганту:
– А ты, Олаф, боишься, что Анита круче и крепче тебя.
– Неправда!
– Ты стал тихий-тихий, когда мы увидели кровавую баню в больнице, когда ты услышал, что там сделала Анита, узнал, после каких ранений она выжила. Ты стал думать: на что же она способна? На то же, что и ты? Или даже на большее?
– Баба она, – сказал Олаф, и голос его прозвучал сдавленно из-за душивших горло темных чувств. – Не может она того, что я могу. И уж тем более не может больше. Так просто не бывает.
– Эдуард, не устраивай соревнование, – попросила я.
– Потому что ты его проиграешь, – сказал Олаф.
– Заниматься с тобой армрестлингом я не буду. Но я перестану тебя подкалывать. И прошу прощения.
Олаф заморгал, будто не понял сказанного. Вряд ли он исчерпал свое знание английского – скорее мозги перегрузил.
– Мне не нужна твоя жалость.
Я уже не «баба» и не «она», ко мне уже можно обратиться прямо. Что ж, начало положено.
– Это не жалость. Я вела себя неправильно. Эдуард прав. Я боюсь, а сцепиться с тобой – хорошее средство отвлечься.
Он мотнул головой:
– Не понимаю.
– Если это тебя утешит, я тебя тоже не всегда понимаю.
Эдуард наградил нас улыбкой Теда:
– А теперь поцелуйтесь и помиритесь.
Наши мрачные лица повернулись к нему, и мы одновременно сказали «Не перегибай» и «Черта с два».
– Отлично, – сказал Эдуард, поглядел на пистолет Олафа у себя в руке, потом протянул ему, пристально