Обсидиановая бабочка

так что можно, наверное, говорить по делу.
Он посмотрел на меня – выражение его лица было красноречивым: он мне не верил.
– Почему мне никто не верит?
– Ты сейчас как все копы. От работы не можешь оторваться.
Я подняла руку в бойскаутском салюте.
– Честное слово, сестра мне сказала, что меня выписывают.
Он улыбнулся:
– Не забывай, я видел твою спину. Даже если тебя выпишут, ты сразу к работе не вернешься. По крайней мере активно.
– Как? Меня заставят рассматривать фотографии и слушать, что нашли другие?
Он кивнул:
– Что-то вроде.
– Я что, похожа на Ниро Вульфа? Я не из тех девушек, что отсиживаются дома в тылу.
Он засмеялся, и это был приятный смех. Обычный, нормальный смех. Не было в нем осязательного сексуального подтекста, как у Жан-Клода, но мне нравилось именно то, что он обыкновенный, этот смех. Но… как бы ни был мил и приятен Рамирес, я не могла забыть сон с участием Жан-Клода. Я ощущала прикосновение его руки, оно еще держалось на коже, как держится в комнате запах дорогих духов после ухода надушенной дамы.
Может, это была любовь, но что бы там ни было, трудно найти мужчину, который смог бы конкурировать с Жан-Клодом, как бы мне этого ни хотелось. Когда он был со мной, все прочие мужчины будто отступали и расплывались в общем образе, кроме Ричарда. Это и значит – быть влюбленной? И я влюблена? Хотела бы я знать это точно.
– О чем ты задумалась? – спросил Рамирес.
– Ни о чем.
– Чем бы ни было это «ни о чем», оно для тебя серьезно и почти нагоняет печаль.
Он придвинулся ближе, коснулся пальцами простыни. У него было вопросительное, ласковое и очень открытое лицо. Я поняла, что в каком-то смысле Рамирес – мой счастливый билет. Он знал, что и как на меня действует, частично по совпадению, частично потому, что хорошо меня понимал. Он понимал, что я люблю и что не люблю в мужчинах, лучше, чем Жан-Клод, которому понадобились для этого годы. Я люблю честность, открытость и что-то вроде детского шарма. Есть и другие вещи, вызывающие вожделение, но путь к моему сердцу был таким. Жан-Клод почти никогда и ни в чем не бывал открытым. У любого его поступка была дюжина разных мотивов. Честностью он тоже не особенно отличался, а детский шарм… нет. Но Жан-Клод оказался первым, и к добору или к худу, таково было на сегодня положение вещей.
Может быть, и сейчас поможет толика честности.
– Я задумалась, как бы сложилась моя жизнь, если бы я сперва встретила такого человека, как ты.
– Сперва. Значит, кого-то ты уже встретила.
– Я тебе говорила, что дома меня ждут двое мужиков.
– Ты еще сказала, что не можешь из них выбрать. Моя бабушка всегда говорила, что женщина при выборе одного из двоих мужчин колеблется только в случае, когда ни тот, ни другой ей не нужен.
– Не говорила она такого.
– Говорила. За ней ухаживали двое, она вроде как наполовину была с обоими помолвлена, а потом встретила моего деда и поняла, почему колебалась. Ни одного из них она не любила.
Я вздохнула:
– Только не надо говорить, что я попала в семейную легенду.
– Ты мне не сказала, что уже занята. Скажи, чтобы я не терял время, и я перестану.
Я посмотрела на него – на самом деле посмотрела, проследила глазами линию улыбки, искорки веселья в глазах.
– Ты зря теряешь время. Прости, но мне кажется, что это так.
– Кажется?
Я покачала головой:
– Эрнандо, перестань. О’кей, я уже занята.
– Это не так, ты еще не сделала выбор, но о’кей. Значит, я тоже не тот, кто тебе нужен, иначе ты бы знала. Когда ты его встретишь, у тебя не останется сомнений.
– Только не говори мне об истинной любви, о союзе душ и прочем.
Он пожал плечами, теребя край простыни.
– Что мне сказать? Я воспитан на рассказах о любви с первого взгляда. Моя бабушка, родители, даже прадед говорили одно и то же. Они встречали своих суженых, и после этого больше никто для них не существовал.
– Ты из семьи романтиков, – сказала я.
Он кивнул с довольным видом.
– Мой прадед до самой своей смерти рассказывал о прабабке так, будто они еще школьники.
– Это приятно звучит, но я не верю в истинную любовь, Эрнандо. Не верю, что есть лишь один человек, который может составить счастье твоей жизни.
– Не хочешь верить, – уточнил он.
Я покачала головой:
– Эрнандо, ты переходишь грань между юмором и навязчивостью.
– Зато ты хотя бы стала звать меня по имени.
– Может быть, потому что больше не вижу в тебе угрозы.
– Угрозы? В чем? В том, что ты мне нравишься? Что я тебя приглашал куда-нибудь? – спросил он, нахмурив брови.
Я тоже пожала плечами.
– Что бы я ни хотела сказать, Эрнандо, просто