Обсидиановая бабочка

стрелки, отведя окровавленный нож от кровоточащей руки, повернутой ладонью вверх, и пел заклинания. Сила все нарастала в воздухе, пока не стало трудно дышать, будто она забивала горло. Пинотль встал перед гробом – там, откуда начал путь. Сделав какой-то знак руками, он опрыскал тело брызгами крови и пошел прочь. Свет медленно погас, и только один прожектор продолжал резко высвечивать мумию в гробу.
Сила выросла до визга. Кожа у меня пыталась сползти с тела и спрятаться. Воздух сгустился от магии, как туман.
С телом стало что-то происходить. Сила прорвалась, как дождь сквозь тучи, и этот невидимый дождь окатил тело, зал, всех нас, но в центре его была высохшая плоть трупа. Кожа начала шевелиться, подергиваться. Она заполнялась, будто в нее втекала вода. Что-то под высохшей кожей начало перетекать и растягивать ее – словно поток воздуха оживлял надувную куклу. Раздувалось, как чудовищный пончик. Тело – человек – стало трястись, стукаясь о стенки гроба. Наконец поднялась его грудь, сделав глубокий вдох, будто человек рвался встать из мертвых. С таким же, но обратным эффектом выглядит зрелище при последнем вздохе. Так оно на самом деле и было: возобновлялась жизнь, последний вздох возвращался в тело. И тут же, обретя дыхание, человек закричал. Разнеслись жуткие, длинные визги. И вовсю кричал он, дыша полной исцеленной грудью.
Высохшие волосы стали курчавыми, мягкими, каштановыми, кожа – смуглой и молодой, гладкой, без морщинок. Ему еще и тридцати не было, когда он лег в гроб. Кто знает, сколько он там пробыл? Даже снова обретя человеческий облик, он продолжал визжать, будто слишком долго ждал такой возможности.
Женщина в переднем ряду закричала и бросилась к двери. Быстро между столов пошли вампиры – я не ощутила их раньше за удушающим потоком магии и ужасом от спектакля. Неосторожность.
Один из вампиров поймал бегущую женщину, придержал, и она внезапно успокоилась. Он тихо отвел ее обратно к столу, к мужчине, который стоял в растерянности, не понимая, что делать. Вампиры шли среди зрителей, время от времени касаясь кого-нибудь, поглаживая кому-то руку, утешая, увещевая лживыми словами. Все хорошо, все мирно, все безопасно.
Рамирес, наблюдавший за вампирами, повернулся ко мне:
– Что они делают?
– Успокаивают толпу, чтобы все разом не бросились к выходу.
– Им не разрешено использовать индивидуальный гипноз.
– Не думаю, что он индивидуальный, скорее – массовый.
Я обернулась к сцене и увидела, что тот человек свалился на настил, выбравшись из гроба, как только у него появились силы. Он пытался уползти прочь.
В растущем круге света появился Пинотль. Человек вскрикнул и вскинул руки к лицу, будто загораживаясь от удара. Пинотль заговорил, и голоса он не напрягал, так что, наверное, у него был где-то микрофон.
– Ты научился смирению? – спросил он.
Человек заскулил и закрыл лицо.
– Ты научился послушанию?
Человек закивал, все еще пряча лицо. Он разрыдался, и плечи у него затряслись. Первые ряды, в том числе и мы, слышали его мощные всхлипы.
Пинотль махнул рукой, и двое вышибал вышли на сцену, подхватили рыдающего и понесли, потому что у него еще не двигались ноги. А был он немаленький, и это еще раз показывало, насколько они сильны. Они тоже не были оборотнями – просто люди.
На сцену в своей пятнистой одежде вышли два ягуара-оборотня, они несли с собой другого человека… нет, тоже оборотня. Это был Сет. Его раздели до плавок, которые оставляли очень мало места воображению. Длинные распущенные соломенные волосы тянулись за ним, играя искрами и радужными отблесками. Он не сопротивлялся, когда его внесли на сцену и поставили на колени перед Пинотлем.
– Признаешь ли ты нашу темную богиню своей единственной истинной госпожой?
– Признаю, – кивнул Сет.
Голос его не резонировал, как голос его собеседника, и не знаю, услышали ли его в задних рядах.
– Она дала тебе жизнь, Сет, и ее право попросить тебя вернуть эту жизнь ей.
– Это так, – ответил Сет.
– А посему да буду я ее рукой и да возьму то, что принадлежит ей.
Он взял лицо Сета в ладони – не грубо. Два человека-ягуара отступили от Сета. Но стояли рядом с ним, будто боялись, что он бросится бежать. Однако на его лице появилось почти умиротворенное выражение, будто происходило что-то чудесное. Он когда-то так испугался четырех сестер ужаса Итцпапалотль, а сейчас готов был смириться с тем, что должно случиться. Кажется, я знала, что будет дальше, и надеялась ошибиться. Хоть раз, когда я ожидаю какой-то мерзости, хотелось бы мне ошибиться. Для разнообразия.
Это не назовешь вспышкой – не было ни огня, ни света, ни даже дрожания зноя. На двадцатилетней