Обсидиановая бабочка

убила голыми руками?
– Нет, этих я посчитала.
Улыбка была положительно снисходительной.
– Так кого же ты не посчитала, сучка?
– Ведьм, некромантов – публику вроде этой.
– А этих почему не включила? – спросил Микки.
Я пожала плечами.
– Потому что убийство с помощью магии – автоматический смертный приговор, – объяснил Эдуард.
Я повернулась к нему, нахмурив брови:
– Я о магии слова не сказала!
– Мы не друзья, – заметил Саймон, – но с нами, сучка, ты можешь быть честной. Мы копам не расскажем. Так, мальчики?
Он заржал, и они вместе с ним – тем нервным смехом, которым смеялись вампиры вместе с Итцпапалотль, будто боялись не смеяться.
Я пожала плечами:
– Почти все эти пятьдесят – санкционированные. Копы про них знают.
– Ты под суд когда-нибудь попадала?
Это заговорил молчавший до сих пор Забияка.
– Нет.
– Пятьдесят санкционированных трупов, – произнес Саймон.
– Плюс-минус сколько-то, – согласилась я.
Саймон посмотрел на Эдуарда – очередное испытание, кто первый отведет глаза.
– Ван Клифу она бы понравилась?
– Да, но он бы ей не понравился.
– Почему?
– Она не особо умеет выполнять приказы и слушать команды только потому, что у командира на плече лишняя полоска.
– Недисциплинированная, – заключил Саймон.
– Нет, дисциплинированная. Только чтобы она тебя слушала, нужно что-то побольше старшинства по званию.
– Тебя она слушает, – отметил Саймон. – Она не хотела говорить о своем счете, но послушалась тебя.
Судя по этим словам, Саймон очень наблюдателен, слишком даже, чтобы это не настораживало. Я его недооценила. Глупо. Даже хуже – беспечно.
Вышел еще один человек с точно таким же автоматом. Он был почти шести футов ростом, но казался меньше, как-то тоньше. Волосы темно-каштановые, коротко стриженные, вьются. Лицо хорошенькое по-девичьи. Такой темный загар, который даже и вообще не загар. На шее у него была скобка с наушниками, от них вели провода к коробочке и плоской… плоской палке. Наверняка это и был Двойка с палкой.
Я не поняла, что это, но Эдуард застыл неподвижно. Он знал, что это, и восторга не испытывал.
– Где тебя черти носили? – спросил Микки.
– Микки, – произнес Саймон, и произнес так, как Эдуард произносил «Олаф», добиваясь безусловного повиновения. От актеров второго плана реплик не требовалось. – Давай, – сказал Саймон Двойке.
Двойка надел наушники, щелкнул переключателем на коробке, и на ней зажглась лампочка. У Двойки был взгляд человека, обращенного мыслями внутрь себя, будто он слышал что-то, чего не слышат другие. Начал он со шляпы Эдуарда, опускаясь вниз, задержался у груди, пошел дальше. Присев возле ног Эдуарда, он провел палкой вдоль боков, тщательно стараясь не загораживать обзор троим с автоматами. Собственный автомат он закинул на ремне за спину.
Он встал, снял наушники и отключил их от коробки.
– Послушай, – сказал он и провел палкой у груди Эдуарда. Палка отчаянно запиликала.
– Снимай рубашку, – велел Саймон.
Эдуард не стал спорить. Он снял рубашку и протянул Двойке, который помахал возле нее палкой. Прибор молчал.
Двойка снова провел палкой возле груди Эдуарда, и снова палка запиликала. Вдоль рубашки – прибор молчал. Двойка покачал головой.
– Футболку, – велел Саймон.
Эдуарду пришлось снять шляпу. Он отдал ее мне, потом стащил футболку через голову. Кевларовый жилет казался очень неестественным и белым. Футболку Эдуард протянул Двойке, и повторилась та же процедура.
– Жилет сними, – сказал Саймон.
– Ты мне сначала скажи одно, – произнес Эдуард. – Дети живы?
– Какого тебе хрена в чьих-то выблядках?
Эдуард только глянул на него, но было в этом взгляде что-то, от чего Саймон сделал шаг назад. Поймав себя на этом, он шагнул обратно, не отводя ствола от груди Эдуарда.
– Я сказал, снимай жилет.
– Все равно для бронежилета слишком жарко, – задумчиво сказал Эдуард.
Странно было слышать это от немногословного Эдуарда, но надо его знать, чтобы заметить эту странность. У меня было чувство, что Эдуард только что подал сигнал: выживших не оставлять. Расстегнув жилет, он стянул его через голову и протянул Двойке.
И остался стоять, голый до пояса. Рядом с мускулистым Микки или башней-Саймоном он казался хрупким, но они видели в нем то, что видела я, потому что они его, безоружного и полуголого, боялись. Они реагировали на него точно так же, как Саймон. Точно так же держались подальше все, кроме Двойки. А Двойка вроде бы работал не на тех инстинктах, что остальные, хотя линию стрельбы ни разу не загородил.