Обсидиановая бабочка

в разинутую пасть, полную острых зубов, но когтистая лапа тянулась ко мне, будто пули были нипочем этой твари. Лапа с поджатыми когтями ударила меня по голове, сбила с ног, и я тяжело рухнула наземь. Темнота закружилась перед глазами, а когда вернулось зрение, тварь нависала надо мной. Я не снимала палец с крючка, пока не щелкнула пустая обойма. Монстр будто и не замечал. Он навис надо мной своей почти птичьей мордой, я успела подумать, что он красив, до того, как он ударил меня снова, и наступила темнота.

Я очнулась внезапно. По коже бегали мурашки от магии такой силы, что я стала ловить ртом воздух. Тело напрягалось, дергалось в судорогах, когда сила пробегала по моему телу и сквозь него обжигающей волной и нарастая. Руки и ноги у меня дергались в цепях, которыми приковали меня за лодыжки и запястья. В цепях? Я повернулась, посмотрела на запястья. Голова еще тряслась, тело дергалось от ревущей сквозь меня силы. И руки, и ноги подергивались, не потому что я пыталась освободиться от цепей, а непроизвольно – реакция на силу.
Магия стала спадать. Я дышала резко и хрипло. Одно я знала: если я не совладаю с дыханием, будет гипервентиляция, а терять сознание было бы сейчас неуместно. Бог знает, что ждет меня при втором пробуждении. Я сосредоточилась на дыхании, заставляя себя успокоиться, дышать нормально, глубоко, ровно. Трудно до конца поддаться панике, когда занимаешься дыхательными упражнениями. Они наполнили ложным спокойствием тело и ум, но дали мне возможность думать, а это было хорошо.
Я лежала на спине, прикованная к гладкому камню. Рядом со мной виднелась закругленная стена пещеры, а свод уходил наверх, в темноту. Мне приятно было бы думать, что Бернардо и Олаф меня спасли, и теперь мы опять у входа в ту же пещеру, но цепи несколько разрушали столь приятное заблуждение. Эта пещера была гораздо выше, и можно было сказать, не глядя, что она больше. Свет костра дрожал оранжевыми тенями на стенах, будто играли в мяч темнота и золотой свет.
В конце концов я повернула голову направо – посмотреть, что же еще здесь есть. Сначала я решила, что это Пинотль, слуга-человек Итцпапалотль. Несколько секунд я себя нещадно ругала, что ей поверила, будто она ничего не знает о монстре, потом я поняла, что это не он. Только похож на него. То же квадратное, будто вырезанное из камня лицо, темная, сочного цвета кожа, черные волосы, отрезанные длинно и как-то поперек, но этот человек был тощий, узкоплечий и не властный с виду. И еще он был одет не в щегольскую одежду Пинотля, а в свободные шорты.
На гладком закругленном камне, таком же, как в «Обсидиановой бабочке», лежало распластанное тело. Укороченные руки и ноги, коротко стриженные темные волосы – я сначала подумала, что это Ники Бако, но разглядела внимательней обнаженную грудь и поняла, что это жена Бако, Полина. Под ребрами у нее зияла дыра, как разинутая пасть. У нее вырвали сердце. Неизвестный стоял, воздев сердце над головой, как подношение, и глаза его отсвечивали чернотой в неверном свете. Он опустил руки и пошел ко мне, держа сердце в ладонях. Руки его были будто в толстых красных перчатках от крови. А вокруг алтаря стояли по стойке «смирно» четверо мужчин, одетые во что-то вроде просторных кожаных плащей с поднятыми капюшонами, доходящих почти до пят. Что-то было неправильное в этих плащах, но мое зрение ничего более конкретного мне не подсказывало, и вообще мне надо было сейчас думать не о странностях покроя одежды.
Я все еще была в бронежилете и всей прочей своей одежде. Если бы у меня хотели вынуть сердце, то раздели бы. Эта мысль очень утешала меня, когда этот человек, жрец, шел ко мне с сердцем в руках. Держа его надо мной, он стал петь заклинания на языке, созвучном испанскому, но это был не испанский.
С сердца капала кровь, разбрызгиваясь по жилету, и я вздрагивала. Все спокойствие, добытое дыхательными упражнениями, выветрилось. Я не хотела, чтобы он трогал меня вот этим. И вовсе не из-за отсутствия какой-либо логики, или боязни заклинания, или магии. Я не хотела, чтобы меня коснулись сердцем, только что вырванным из чужого тела. Мне достаточно приходилось протыкать сердца кольями, некоторые даже вырезать для сожжения, но тут было другое дело. Может, вся штука в том, что я в цепях и беспомощна, или в том, что тело Полины валялось на алтаре, как сломанная кукла. В тот единственный раз, когда я ее видела, она была сильна, грозила мне ружьем, но так вели себя многие. Эдуард это делал постоянно. Отношения, начавшиеся под дулом пистолета, вполне еще могут перейти в дружеские – если только обе стороны останутся в живых.
Дружбы уже не будет. Ничего не будет для Полины.
Жрец допел свое заклинание и начал опускать