Обсидиановая бабочка

обретенное искусство кенпо в настоящем бою. Впервые пробовать его на Эдуарде – вряд ли самая удачная затея, но смотри ты – получилось. Хотя, честно говоря, я несколько удивилась, что получилось так легко. Мелькнула мысль, не поддался ли Эдуард, но вторая мысль ей возразила, что для этого у него слишком сильно самолюбие. Я поверила второй.
Я стояла в модифицированной «стойке лошади». Это почти единственная стойка, которую я достаточно освоила, чтобы вернуться в нее после выпада ногой. Кулаки я подняла вверх и ждала, но сама не лезла.
Когда Эдуард понял, что я ничего не собираюсь предпринимать, он опустил руку и уставился на меня.
– Что это за фигня?
На нижней губе у него была кровь.
– Я беру уроки кенпо, – сказала я.
– Кенпо?
– Это что-то вроде теквондо, только ударов ногой меньше и больше уходов, много работы руками.
– А черного пояса по дзюдо тебе мало? – спросил он уже голосом Теда.
– Дзюдо дает отличную тренировку, но для самообороны не слишком хорошо. Ты должен подпустить к себе врага и сцепиться с ним. А так я держусь на дистанции, но могу нанести вред противнику.
Он тронул губу и поглядел на кровь у себя на пальцах.
– Вижу. За что?
– За что я тебе дала ногой по морде? – спросила я.
Он кивнул, и мне показалось, что при этом еле заметно вздрогнул. Отлично.
– А почему ты меня не предупредил насчет жертв? Не сказал, что меня ждет?
– Я туда вошел неразогретым, – сказал он. – И хотел посмотреть, сможешь ли ты это выдержать.
– У нас не конкурс крутых, Эдуард. Я с тобой не состязаюсь. Я знаю, что ты круче, умелей, хладнокровней. Ты победитель, идет? И перестань гнать мачистскую дурь.
– Не уверен, – тихо возразил он.
– В чем не уверен?
– Кто круче. Я ведь тоже не всю палату сумел осмотреть с первого захода.
Я посмотрела на него пристально:
– Ладно, ты хочешь схватиться один на один. Пойдет. Но не сейчас. Нам надо раскрыть преступление. Нам надо сделать, чтобы этого больше ни с кем не случилось. Когда снова станем хозяевами своего времени, тогда, если захочешь, снова начнешь выяснять, кто дальше плюнет. А пока мы не раскрыли дело, брось это на фиг или я всерьез разозлюсь.
Эдуард медленно встал. Я отодвинулась от него. Никогда не видела, чтобы он использовал боевые искусства, но от него я всего ожидаю.
Услышав звук, я отодвинулась так, чтобы видеть одновременно и Маркса, и Эдуарда. Звуки издавал Маркс – резкие, отрывистые. Я не сразу поняла, что он смеется, смеется навзрыд, аж побагровел весь, еле переводя дыхание.
Мы с Эдуардом оба на него уставились.
Когда Маркс смог что-то произнести, он сказал:
– Вы бьете человека ногой в лицо, и это вы еще сердитесь не всерьез. – Он выпрямился, прижимая руку к боку, будто там у него шов. – А что вы делаете, когда всерьез сердитесь?
Я почувствовала, как лицо у меня становится пустым, глаза – оловянными. На миг я дала Марксу заглянуть в зияющую пустоту, где у меня должна была бы находиться совесть. Я не собиралась этого делать, как-то само собой вышло. Может быть, меня сильнее потрясла палата и пациенты, чем я думала. Единственное оправдание, которое я могу привести.
Маркс резко сделался серьезным. Он попытался глянуть на меня коповским взглядом, но внутри ощущалась неуверенность, почти граничащая со страхом.
– Улыбнитесь, лейтенант. Удачный день – ни одного убитого.
Эта мысль дошла до него не сразу, потом отразилась на лице. Он в точности меня понял. Никогда нельзя даже намекать полиции, что можешь убить, но я устала, и мне все еще предстояло вернуться в палату. А, хрен бы с ним.
Эдуард произнес своим голосом, низким и пустым:
– И ты еще спрашиваешь, почему я с тобой состязаюсь?
Я перевела на него взгляд такой же мертвый, как у Эдуарда, и покачала головой:
– Я не интересуюсь, почему ты состязаешься со мной… Тед. Я только сказала, чтобы ты это прекратил, пока мы не раскроем дело.
– А потом?
– А потом видно будет, так ведь?
На лице Эдуарда я увидела не страх – а предвкушение. И в этом-то и была разница между нами. Он любит убивать, я – нет. А пугало меня то, что сейчас, быть может, это была единственная оставшаяся меж нами разница. И мне она не казалась такой существенной, чтобы кинуть камень в Эдуарда. Да, у меня по-прежнему было больше правил, чем у Эдуарда. Оставались вещи, которые он способен сделать, а я – нет, но даже этот список за последнее время укоротился. Какое-то близкое к панике чувство рвалось у меня наружу. Не страх перед Эдуардом или тем, что он может сделать, но мысль, не свернула ли я уже за последний поворот, не стала ли просто монстром? Я сказала доктору Эвансу, что мы – хорошие парни, но если мы