Обсидиановая бабочка

Подумала пару секунд. Мне двадцать шесть лет, и если следующие четыре года будут похожи на предыдущие, тридцати мне не видать. Никогда я это так длинно не формулировала, но старость не очень-то сильно меня тревожила. Я, честно говоря, не рассчитывала до нее добраться. Мой образ жизни был чем-то вроде пассивного самоубийства. Мне это не совсем нравилось, и хотелось возмутиться и возразить, но я не могла. Хотела, но не могла. В груди стеснилось, когда я поняла, что рассчитываю умереть насильственной смертью. Не хочу этого, но ожидаю. Голос мой звучал неуверенно, но я произнесла вслух:
– Хорошо, мы признаем, что мы не доживем до зрелой старости. Ты доволен?
Он чуть кивнул.
– Ты боишься, что будешь жить, как эти бедняги в больнице? Такого конца ты боишься?
– А ты?
Он спросил это еле слышно, но все-таки можно было расслышать за шелестом шин и мурлыканьем дорогого мотора.
– Я пытаюсь об этом не думать.
– И неужели получается об этом не думать? – спросил он.
– Если начинаешь думать и беспокоиться о бедах, это замедляет реакцию, заставляет бояться. Никто из нас не может позволить себе такого.
– Два года назад это я бы толкал тебе ободряющую речь, – сказал он, и что-то было в его голосе – не злость, но нечто похожее.
– Ты был хорошим учителем.
Его руки стиснули руль.
– Я тебя не всему научил, что знаю, Анита. Ты еще не такой монстр, как я.
Я смотрела на него в профиль, пытаясь прочесть что-нибудь на непроницаемом лице. Ощущалось напряжение челюсти, какая-то ниточка злости ускользала вниз по шее, за воротник, к плечам.
– Ты меня пытаешься убедить или себя… Тед?
Имя я произнесла чуть насмешливо. Обычно я не играю с Эдуардом, чтобы его поддразнить, но сегодня он был не в своей тарелке, а я нет. И каким-то краешком души я этому чертовски радовалась.
Он ударил по тормозам и остановился юзом у обочины. Браунинг в моей руке смотрел ему в висок, настолько близко, что нажми я на спусковой крючок – его мозги окрасили бы все окна.
У него в руке был пистолет. Не знаю, откуда он успел его вытащить, но пистолет не был на меня направлен.
– Остынь, Эдуард.
Он не двинулся, но пистолет не выпустил. Это был момент, когда чужую душу можно было рассмотреть ясно, как через открытое окно.
– Твой страх тебя тормозит, Эдуард, потому что ты предпочел бы умереть здесь и так, чем выжить, как те бедняги. Ты ищешь способ умереть получше. – Пистолет я держала ровно, палец на крючке. Но это было не настоящее – пока что. – Если бы ты это затеял всерьез, пистолет у тебя в руке был бы раньше, чем ты затормозил. Ты позвал меня не на охоту за монстром. Ты позвал меня убить тебя, если дело обернется плохо.
Он едва заметно кивнул:
– И у Бернардо, и у Олафа на это кишка тонка. – Он медленно, очень медленно положил пистолет на бугор между сиденьями. Глядя на меня, положил руки поодаль друг от друга на рулевое колесо. – Даже с тобой мне приходится чуть тормозить.
Я взяла предложенный пистолет, не отводя от Эдуарда ни глаз, ни своего пистолета.
– Так я и поверила, что это единственный ствол у тебя в машине. Но жест я ценю.
Тут он засмеялся, и такого горького звука я от Эдуарда еще никогда не слышала.
– Я не люблю бояться, Анита. Не умею я этого делать.
– Хочешь сказать, что ты к этому не привык?
– Да.
Я опустила пистолет, и он теперь не смотрел на Эдуарда, но не убрала его.
– Я обещаю, что, если с тобой будет как с теми, в больнице, я тебе отрежу голову.
Тут он поглядел на меня, и даже очки не помешали мне понять, что он поражен.
– Не просто застрелишь или убьешь, а отрежешь голову?
– Если это случится, Эдуард, я тебя не брошу живым, а отрезав голову, мы оба будем уверены, что работа сделана.
Что-то пробежало по его лицу, вниз по плечам, по рукам, и я поняла, что это – облегчение.
– Я знал, что могу в этом на тебя рассчитывать, Анита. На тебя и ни на кого другого.
– Я должна быть польщена или оскорблена, что ты не знаешь ни одного настолько хладнокровного убийцы?
– У Олафа хватило бы хладнокровия, но он бы просто меня застрелил и бросил в какую-нибудь дыру. Отрезать голову он бы даже и не подумал. А что, если бы выстрел меня не убил? – Он снял очки и протер глаза. – И гнил бы я заживо, потому что Олаф даже не подумал бы голову отрезать.
Он встряхнул головой, будто отгоняя видение, снова надел очки, а когда повернулся ко мне, лицо было спокойное, непроницаемое, как обычно. Но я уже заглянула под эту маску глубже, чем мне когда-нибудь позволялось. И только одного я там не ожидала найти: страха, а еще глубже под ним – доверия. Эдуард доверял мне больше, чем свою жизнь. Он доверял мне проследить,