Обсидиановая бабочка

окровавленном столе чаевые, несколько излишние, как извинение за беспорядок. И мы ушли, и так я и не поела. Может, если я попрошу вежливо, Эдуард подъедет к окошку «Макдоналдса». В шторм любой порт хорош.

На стоянке Донна разрыдалась, Бекки стала ей вторить. Только Питер молчал и не участвовал в общей истерике. Чем больше плакала Донна, тем сильнее заводилась Бекки, будто они друг друга накручивали. Девочка рыдала икающими всхлипами, на грани гипервентиляции. Я посмотрела на Эдуарда и приподняла брови. Он не изменился в лице. Пришлось его толкнуть локтем. Он одними губами спросил:
– Которую?
– Девочку, – ответила я так же.
Он присел перед Донной, которая прижалась к бамперу его «хаммера», стискивая в объятиях дочь.
– Давай-ка я поведу ребенка немного пройтись.
Донна заморгала, будто видела его и слышала, но слова до нее не доходили. Эдуард протянул руки и стал буквально отрывать пальчики ребенка от матери.
Бекки повернулась и припала к нему, уткнувшись лицом ему в плечо. Он глянул на меня поверх ее головы, и я махнула ему рукой, чтобы шел подальше. Эдуард, не задавая вопросов, пошел по дорожке у края парковки, медленно покачивая девочку, успокаивая ее.
Донна, закрыв лицо руками, сжалась в комок, ткнувшись головой себе в колени. Всхлипывания почти переходили в завывания. Черт, плохо. Я посмотрела на Питера. Он глядел на нее с отвращением, недоумением. В этот миг я поняла, что взрослый он не только потому, что застрелил убийцу своего отца. Его мать позволяет себе истерику, а он нет. В критической ситуации голову сохранял он. Чертовски это несправедливо, если хотите знать мое мнение.
– Питер, ты не оставишь нас на минутку?
– Нет. – Он мотнул головой.
Я вздохнула, потом пожала плечами:
– Ладно, тогда не вмешивайся.
Опустившись на колени перед Донной, я тронула ее за трясущиеся плечи.
– Донна, Донна!
Ответа не было, ничего не изменилось. Черт, тяжелый день у меня выдался. Зачерпнув в горсть ее волосы, я дернула вверх, подняв ее лицо. Это было больно – как я и рассчитывала.
– А ну, смотри на меня, стерва себялюбивая!
Питер шагнул вперед, и я ткнула пальцем в его сторону:
– А ты не лезь.
Он отступил на шаг, но не ушел. Лицо у него было злое и внимательное, и я знала, что он может вмешаться, что бы я ни говорила, если я буду продолжать в том же духе. Но я не собиралась. Я ее потрясла, и это было то, что надо. Ее расширенные глаза были в нескольких дюймах от моих, лицо промокло от слез. Дышала она все так же часто и прерывисто, но она глядела на меня, она слушала.
Медленно, постепенно я разжала руку, и она продолжала смотреть на меня, оцепенев от ужаса, будто я сейчас должна была сделать что-то страшное, и я так и собиралась поступить.
– Твоя маленькая дочь сейчас видела самое страшное зрелище в своей жизни. Она уже успокаивалась, уже все проехало, а ты закатила истерику. Ты же ее сила, ее защита. Когда она увидела, как ты расползаешься на части, она испугалась.
– Я не хотела… я не могла…
– Плевать мне глубоко, что ты хотела и чего не хотела. Ты мать, она ребенок. Ты будешь держаться до тех пор, пока ее не будет рядом и она не увидит, как ты распускаешься. Это понятно?
Она заморгала:
– Я не знаю, смогу ли я…
– Сможешь. И сделаешь. – Я посмотрела вокруг – Эдуарда еще не было. И хорошо. – Ты уже взрослая, Донна, и будешь, черт побери, вести себя как взрослая.
Я ощущала наблюдающий взгляд Питера, почти чувствовала, как он это записывает, чтобы потом прокрутить. Он точно запомнит эту сцену и обдумает ее как следует.
– У тебя дети есть? – спросила она, и я уже знала, что будет дальше.
– Нет.
– Так какое ты имеешь право меня учить, как мне моих воспитывать?
Она сильно разозлилась, села прямо и стала вытирать лицо резкими, короткими движениями.
Сидя на бампере, она была выше меня, присевшей у земли. Я посмотрела в ее злобные глаза и ответила правду:
– Мне было восемь лет, когда погибла моя мать, и отец не смог справиться с собой. Нам позвонили из полиции штата и сказали, что она погибла. Отец бросил трубку и завыл – не заплакал, а завыл. Схватил меня за руку, и мы несколько кварталов шли к дому моей бабушки, а он все выл, ведя меня за руку. Когда мы пришли, у дома бабушки стояла толпа соседей, все спрашивали, что стряслось. И это я повернулась к соседям и сказала: «Моя мама погибла». Отец свалился рыдать на груди родственников, а я осталась одна, без утешения, без поддержки, со слезами на глазах, и это я должна была сказать соседям, что случилось.
Донна смотрела на меня почти с ужасом.
– Ты… ты прости меня, –