Обсидиановая бабочка

пылкости в чьих бы то ни было объятиях. Жан-Клод и Ричард еще оба платили по счету, выставленному той первой любви.
– Ты себя считаешь белой?
Я кивнула:
– Ага. А теперь спроси меня, достаточно ли я бела.
Бернардо поглядел на меня.
– Достаточно ли ты бела?
– Согласно мнению некоторых людей, нет.
– Например, кого?
– Например, не твое собачье дело.
Он развел руками:
– Извини, я не хотел наступать на мозоль.
– Хотел, хотел, – ответила я.
– Ты серьезно так думаешь?
– Ага, – сказала я. – Я думаю, ты завидуешь.
– Чему?
– Тому, что я могу сойти за белую, а ты нет.
Он открыл рот, и на его лицо просто хлынул поток эмоций: гнев, юмор, отрицание. Наконец он состроил улыбку, но не слишком счастливую.
– А ведь ты стерва, ты это знаешь?
Я кивнула:
– Ты меня не подкалывай, и я тебя не буду.
– Договорились. – Улыбка Бернардо засияла шире. – А теперь позвольте мне проводить вашу лилейно-белую задницу в столовую.
Я покачала головой:
– Иди вперед, высокий темный жеребец, чтобы я полюбовалась твоей задницей, пока будем идти по коридору.
– Только если ты потом пообещаешь поделиться впечатлениями от зрелища.
Я приподняла брови:
– Хочешь получить критический отзыв о своих ягодицах?
Он кивнул, и улыбка у него уже была довольная.
– Ты такой эгоцентрист или просто пытаешься меня смутить?
– Угадай сама.
– И то, и другое, – предположила я.
Улыбка растянулась до ушей.
– Ты действительно такая умная, как кажешься.
– Шевелись, Ромео. Эдуард не любит, чтобы его заставляли ждать.
– Чертовски верно.
Мы пошли по короткому коридору: он впереди, я за ним. Бернардо шагал подчеркнуто скользящей походкой, и я действительно глядела спектакль. Пусть меня подстегивала всего лишь интуиция, но я была готова поспорить, что Бернардо и вправду попросит меня высказать мнение, причем громогласно и публично. Почему это, когда есть верный предмет для спора, никого рядом не бывает, чтобы заключить пари?

В столовой было больше тяжелых темных балок и в основном желтовато-белые стены. Если судить по стульям, то обеденный стол тоже был черный с серебром. Но его скрывала скатерть, похожая на еще один коврик работы навахо. Хотя на ней тускло-красные полосы чередовались с черным и белым цветом. Даже металлический канделябр на середине стола был черным с красными свечами. Приятно, что какой-то цвет не привнесен сюда Донной. Мне понадобились годы, чтобы сломать пристрастие Жан-Клода к белому и черному. А поскольку я Эдуарду всего лишь друг и не больше, не мое дело, как он декорирует свое жилище.
В углу был камин, почти такой же, что в гостиной, только в белую известь вмазали большой кусок черного дерева. Я бы назвала его каминной полкой, но он недостаточно выдавался из стены. Настоящая каминная полка была украшена красными свечами всех форм и размеров, некоторые просто держались на своих вощаных подножиях, другие стояли в металлических подсвечниках. Два круглых возвышались над остальными, и свеча в них насаживалась на иглу. Зеркало с серебряной старинной оправой висело за свечами, и когда они горели, то должны были в нем отражаться. Странно, я не думала, что у Эдуарда может быть пристрастие к свечам.
Окон в комнате не было, только дверной проем, ведущий наружу. Стены поражали белизной и пустотой. Почему-то эта скудость убранства возбуждала клаустрофобию.
В дальней двери появился мужчина. Ему пришлось пригнуться, чтобы не зацепить лысиной за притолоку. Он был повыше Дольфа, имеющего рост в шесть футов восемь дюймов, то есть был самым высоким человеком, которого я в жизни видела. На фоне его лысины особенно выделялись кустистые черные брови да тень бороды, обрамляющая щеки и подбородок. Одет он был в атласные черные пижамные штаны. А шлепанцы на нем норовили вот-вот свалиться с ног. Олаф – кто же еще это мог быть? – передвигался в них совершенно непринужденно. Перешагнув через порог и выпрямившись, он направился дальше, как отлично смазанная машина, мышцы ходили под бледной кожей. Высокий, без капли жира, сухощавый, поджарый и мускулистый, он обошел вокруг стола, и я отодвинулась автоматически, чтобы между нами оказался стол.
Олаф остановился, я тоже. Мы разглядывали друг друга по разные стороны стола. Бернардо стоял у дверей, у дальнего конца стола, и смотрел на нас. Вид у него был встревоженный. Наверное, думал, должен ли он броситься мне на помощь, если таковая мне понадобится. А может, ему просто не нравилось повисшее в комнате напряжение. Мне оно точно не нравилось.