Обсидиановая бабочка

спросил Эдуард.
– Ага.
Он чуть улыбнулся:
– Не так быстро. И вообще нет.
– Ты уверен?
– Жизнью готов поручиться.
– Мы, собственно, это и делаем.
Он кивнул.
Я верю Эдуарду, раз он говорит, что Олаф не предаст нас из страха смерти или боли. Он не всегда понимает, почему люди поступают так, а не иначе, но обычно не ошибается в том, как они поступят. Мотивы от него ускользают, но не сами поступки. Так что… Я пошла дальше вниз.
Проходя в двери, я напрягла периферийное зрение, стараясь видеть все вокруг. Мне не пришлось нагибаться. Комната, где мы оказались, была маленькой и квадратной, футов шестнадцать на шестнадцать. И почти под завязку она была забита вампирами.
Я прислонилась спиной к стене справа от двери, сжимая двумя руками направленный в потолок пистолет. Мне очень хотелось наставить его на кого-нибудь – на любого. Аж плечи свело. Но мне никто не угрожал. Никто ни черта не делал – только стояли, смотрели, передвигались по комнате, как обычные люди. И откуда у меня взялось чувство, будто сюда надо было врываться со стрельбой?
Вампиры высокие и низенькие, толстые и тощие, всех размеров, форм, почти всех рас бродили по тесной каменной комнате. После того что было наверху с их Мастером, я старалась не встречаться глазами ни с кем из них, а оглядывала комнату, пытаясь быстро пересчитать, сколько их. Когда я добралась до шестидесятого, мне стало ясно, что комната как минимум в два раза больше, чем мне сперва показалось. Иллюзия тесноты возникла от того, что комната была битком набита. Обман зрения усиливался от света факелов – дрожащего, танцующего, неверного.
Эдуард остановился в проходе, прислонившись к косяку, чуть задевая меня плечами. Пистолет он, как и я, держал дулом вверх, обводя взглядом вампиров.
– В чем дело?
– В чем дело? Да ты посмотри на них.
Голос у меня был приглушенный, но я вовсе не пыталась шептать – бессмысленное занятие, – просто у меня в горле сильно пересохло.
Он снова осмотрел толпу:
– И что?
Я мельком глянула на него и тут же снова уставилась на выжидающие позы вампиров.
– Да черт побери, Эду… Тед!
Дело было не в их численности. Проблему создавала моя способность их чувствовать. Мне случалось быть в окружении сотни вампиров, но те не действовали на меня так, как эти. Не знаю, то ли моя отгороженность от Жан-Клода делала меня для них уязвимее, то ли у меня с тех пор усилились некромантические способности. Или просто Итцпапалотль была куда сильнее, чем тот Мастер, и ее сила превращала их во что-то намного большее, чем обычные вампы. В комнате их было около сотни, и я получала впечатление от каждого в отдельности и от всех одновременно или почти от всех. У меня сейчас щиты были отличные, и я могла отгородиться от противоестественных явлений, но не в таких масштабах. Если бы меня спросили, я бы сказала, что в этой комнате нет вампира моложе ста лет. От некоторых исходили вспышки при долгом взгляде на них, вроде как резкий удар силы, возраста. Каждой из четырех женщин в правом углу было больше пятисот лет. На меня были устремлены их черные глаза, кожа казалась темной, но не настолько, а как бы с легким загаром. У тех четырех был терпеливый, пустой взгляд.
Голос Обсидиановой Бабочки прозвучал из середины комнаты, но ее не было видно за вампирами.
– Я не проявила к вам насилия, и все же вы вытащили оружие. Вы ищете моей помощи, но грозите мне.
– Здесь ничего личного, Итц… – Я запнулась на ее имени.
– Можете называть меня Обсидиановая Бабочка.
Странно было говорить с ней, не видя ее за фигурами вампиров.
– Здесь ничего личного, Обсидиановая Бабочка. Просто я знаю, что если убрать оружие, то потом у меня будет чертовски мало шансов снова вытащить его раньше, чем кто-нибудь из твоих питомцев перервет мне горло.
– Ты не доверяешь нам, – сказала она.
– А ты нам, – ответила я.
Тогда она рассмеялась. Это был обычный смех молодой женщины, но к нему, словно напряженное эхо, присоединился смех других вампиров, и их голоса были чем хотите, но только не нормальными. В этом смехе была дикая нотка, отчаяние, будто они боялись не смеяться. Интересно, а какое наказание их ожидало за это?
Смех затих, если не считать высокого мужского голоса. Остальные вампиры затихли, и в наступившей тишине они казались отлично выполненными статуями – каменными и крашеными, – вовсе не живыми. Они замерли, как груда предметов, и будто чего-то ждали. И только звучал этот высокий, нездоровый смех, забирая все выше и выше, как в фильмах, где показывают сумасшедший дом или лабораторию чокнутого ученого. От этого голоса у меня волоски поднялись на руках, и магия тут была ни при чем. Просто становилось