Обсидиановый храм

третьей стены находилась рамка с пропитанным кровью атласным лоскутом и наполовину выпитым бокалом зеленоватого ликера со слабым следом помады на ободке.
Она резко повернулась и взглянула на Диогена.
— Это ты, — просто сказал он.
— Я увидела достаточно, — бросила она, резко прошагав мимо него и направившись к выходу, не глядя на другие рамки.
Мгновенно Диоген рванул наперерез. Он опередил ее, и, пока она обходила последнюю четвертую стену, встал между ней и дверью, блокируя ей путь.
— Подожди, — сказал он. — Взгляни, ты еще не все увидела.
И он указал на оставшиеся витрины.
После нескольких мгновений нерешительности она все же согласилась. За исключением первой, в которой находился некролог, окровавленный скальпель и декоративный веер из стран Центральной Америки, витрины на этой стене были пусты.
— Я изменился, — сказал он, — и на этот раз тон его голоса был не совсем холодным и безликим: вся эта ситуация его явно взволновала. — Я снова изменился. Я остановился. Разве ты не понимаешь, Констанс? Хотя это и не являлось моим первоначальным намерением, когда я начал хранить все эти трофеи, это место стало, как я и говорил, моим «Музеем Позора». Он ведет хронику моих преступлений — как успешных, так и безуспешных — как некие гарантии того, чтобы я никогда, никогда не смел возвращаться к старому образу жизни. Но создал я его еще по одной причине: в качестве предохранительного клапана. Я знал, что, если я когда-нибудь почувствую что мои старые… желания и потребности начнут рваться наружу, все, что мне нужно будет сделать, это прийти сюда.
Констанс отвернулась от него, не совсем уверенная, что именно она блокирует внутри себя — его слова или ее двойственную реакцию на них. Она поняла, что ее взгляд упирается в последнюю занятую рамку: ту самую, в которой находился скальпель, веер и некролог. Некролог был о выдающемся кардиохирурге, докторе Грабене, который стал жертвой маньяка-мясника. Некролог оплакивал невосполнимую утрату науки и человечества в связи с этой смертью. Он был датирован всего лишь четырьмя днями ранее.
— Значит, ты солгал, — сказала она, указывая на некролог. — Ты убил еще нескольких людей.
— Это было необходимо. Мне потребовался еще один образец для синтеза эликсира. Но больше они мне не нужны: ты можешь видеть и ощущать на себе его воздействие.
— И как это должно заставить меня почувствовать себя лучше? Люди погибли! Умерли понапрасну — чтобы я могла жить.
— Старуха уже находилась в коме и медленно умирала. А вот доктор не должен был умереть, он застал меня врасплох своим приходом.
Она снова собралась уходить, но он вновь встал между ней и дверью.
— Констанс. Послушай. Эта комната — идеальный куб, но помещение, в котором изначально находилось насосное оборудование, не было таковым. Я построил комнату в комнате. Ты заметила ту большую коробку наверху лестницы? Когда я создавал эту комнату, то заполнил пространство между стенами моей обсидиановой комнаты и каменной кладкой насосного помещения пластиковой взрывчаткой. Пластиковая взрывчатка, Констанс — здесь достаточно C-4, чтобы превратить все это — комнату, цистерну, и все остальное — в мелкую пыль. Та коробка наверху лестницы — это детонатор с таймером. Когда-то, как я уже и сказал, эта комната служила другой моей цели. Теперь она наполняет меня ненавистью к самому себе. Как только я бы обрел спасение в твоей любви, то хотел взорвать ее, тем самым навсегда уничтожив свое позорное и жестокое прошлое.
Констанс ничего не сказала.
— Я открыл тебе свою душу, Констанс, — продолжал он, и его голос внезапно стал взволнованным, — теперь ты видела все. Я никогда не говорил тебе этого, но моей мечтой всегда было, чтобы когда-нибудь мы оба смогли принять эликсир и продолжить его принимать. Теперь, когда разработан идеальный синтез, я не только сумел обратить вспять твое неестественное старение, но, по сути, у меня теперь есть возможность поддерживать тебя вечно молодой. Мы вместе сможем навсегда остаться молодыми, быть отрезанными от мира и наслаждаться друг другом. И не только мы одни: наш сын мог бы присоединиться к нам, здесь, в этом особенном месте. Он заслуживает того, чтобы присоединиться к нам. Несмотря на то, что ты сказала раньше, он всего лишь ребенок. Маленький мальчик. Ему нужно больше, чем быть некой фигурой, предметом почитания. Ему нужны его родители. Здесь мы можем забыть наши тяжелые, болезненные прошлые жизни и обратиться вместо этого к новому будущему. Разве это не прекрасная мечта?
Его умоляющий тон многократно отражался от стен в полумраке комнаты.
— Если все это правда, — сказала Констанс, — если эта жизнь действительно позади, если это — лишь хроника свершившихся