Очень смертельное оружие

Тбилиси и поступивший на физфак МГУ, Марк был наполовину грузин, наполовину еврей.
От своих грузинских предков он унаследовал горячий южный темперамент, а от жертв пятого пункта – приближающийся к гениальности уровень интеллекта и впечатляющий спектр всевозможных талантов. Марик свободно говорил на четырех иностранных языках, писал неплохие стихи уже на шести языках (включая русский и грузинский), играл на пианино и на флейте, пел завораживающе красивым баритоном и перечитал чуть ли не всю Ленинскую библиотеку.
Он дарил мне розы, пел романтичные песни на французском и итальянском, писал для меня стихи, читал мне вслух полные очарования древние египетские легенды, приглашал в оперу и в консерваторию, словом, вел стремительную атаку по всем фронтам.
Я, как и следовало ожидать, млела от подобного феномена, почти как героиня какого-либо душещипательного любовного романа. Но, несмотря на невыразимое обаяние Марика, я так и не пала в страстные объятия грузинского еврея по самой прозаической причине: ростом он был на целых пять сантиметров ниже меня.
В этой чисто психологической неспособности завести роман с низкорослым мужчиной была виновата мать моей лучшей подруги, которая с навязчивым постоянством предостерегала нас от романтических отношений с «мини-мужчинками», как она именовала всех представителей мужского пола ниже среднего роста.
Всех низкорослых мужчин Марина Гавриловна считала глубоко закомплексованными и тратящими большую часть своего времени и сил на самоутверждение, а потому неспособными вести себя естественно и нормально в отношениях с представительницами противоположного пола. В качестве примера она приводила Наполеона, Ленина, Сталина, Гитлера и прочих маньяков-недомерков, компенсирующих недостаток роста неуемной жаждой власти.
На собственном опыте я убедилась, что в чем-то Марина Гавриловна оказалась права. Большинство моих знакомых «мини-мужчин» занимал не столько процесс общения с окружающими людьми вообще и с прекрасными дамами в частности, сколько впечатление, которое они на них производили. Впрочем, маньяки с жаждой власти встречались среди них не слишком часто. Обычно сжигаемые неутолимым честолюбием «мини-мужчинки» компенсировали недостаток роста, развивая интеллект и добиваясь впечатляющих успехов в области науки и искусства, попутно, как Брежнев медали, с упертостью религиозного фанатика коллекционируя победы на любовном фронте.
Марк Симония был типичным представителем активных и творческих «мини-мужчин». Уже с первых минут нашего знакомства было более чем очевидно, что его интересует не столько моя неповторимая личность, сколько очередная стремительная любовная победа, которая заставит его почувствовать себя настоящим крутым донжуаном.
Большие глаза поэта влажно блестели, а в бархатном баритоне звучала интимно-призывная хрипотца молодого бычка-производителя. Первую атаку Марик блестяще провел в тот же вечер, но я, памятуя предостережения Марины Гавриловны, заявила, что безмерно восхищаюсь его талантами и интеллектом, но при всем при этом предпочитаю поддерживать исключительно дружеские отношения.
Уязвленный Казанова твердо решил покорить эту крепость и в течение нескольких недель радовал меня всеми возможными приемами донжуанского арсенала. Он представал передо мной в роли Гамлета и Ричарда Львиное Сердце, в роли одинокого странника, непонятого женщинами, и холодного расчетливого покорителя дамских сердец.
Когда Марик с видом рокового французского графа брал меня за подбородок и проникновенным бархатным баритоном произносил: «Чертовски хороша, но до чего строптива!», я, глядя на обаятельного «минимужчину» сверху вниз и тоже войдя в соответствующую роль, с милостивой улыбкой подавала подобающую случаю реплику, прилагая все силы, чтобы не расхохотаться.
Мы развлекались подобным образом несколько недель, после чего темпераментный поэт, исчерпав свои ресурсы, решил прибегнуть к последнему, ударному средству.
Заявив, что раз я отказываюсь его полюбить, жизнь для него не имеет смысла, Марик выбрался из окна моей квартиры на карниз седьмого этажа и пошел вдоль окна, видимо, надеясь, что тут-то я и сломаюсь.
Я, как всегда, его разочаровала. Сидя на краешке письменного стола, я с равнодушным видом наблюдала за его перемещениями. На самом деле я не разговаривала и даже не двигалась, чтобы не отвлекать или ненароком не испугать его, но со стороны, наверное, мое поведение выглядело абсолютно бессердечным. Поэту стало скучно, и он, немного постояв на карнизе и с трагическим видом поглазев на меня, вернулся в комнату. Это большое разочарование и стало «соломинкой,