Очень смертельное оружие

того, как впервые увидела выступление Даниила Симонии по телевидению. В пьяном бреду она называла Грея сыном дешевой шлюхи и святого духа.
Мальчику было десять лет, когда Симония получил государственную премию. Церемонию ее вручения показывали по телевидению. Лена выпила полторы бутылки водки и рассказала мальчику правду о его отце. Всю правду.
Потом она отправила Грея погулять, а сама в пьяном угаре вылила на голову две бутылки бензина для зажигалок и чиркнула спичкой.
Бабушку Грей ненавидел так же сильно же, как и она его. Дети во дворе издевались над сыном сумасшедшей шлюхи и избивали его, бабушка за малейшую провинность драла ненавистного ублюдка ремнем как сидорову козу, а Грей только стискивал зубы и молча хранил свою тайну. Возможно, его мать действительно была дешевой шлюхой, но теперь мальчик точно знал, что отец уж никак не был святым духом.
Грей ни с кем не говорил об отце. Он поклялся себе, что никогда никому о нем не расскажет, а значит, никто не сможет связать сына шлюхи из Поти со смертью известного оперного певца. Даниил Симония, обаятельно улыбающийся со страниц журналов и с экранов телевизоров, рано или поздно заплатит за все.
В пятнадцать лет Грей поступил в военное училище. Он сделал это по двум причинам. Во-первых, таким образом он мог сбежать из дома ненавистной бабки, а во-вторых, навыки, приобретенные в армии, могли пригодиться ему в сведении счетов с еще более ненавистным ему отцом.
Как именно Грей отомстит Симонии, он еще не знал, да он и не торопился с местью. Ненависть, рвущаяся из самых глубин его существа, толкала юношу вперед, придавая ему почти нечеловеческие силы.
Казалось, Грей никогда не устает. Он был лучшим во всем – в боевой, физической и теоретической подготовке, в стрельбе, в рукопашном бою. Казалось, он не способен чувствовать боль – ни свою, ни чужую. У него не было друзей, как, впрочем, не было и врагов. Его боялись и уважали, но не любили, да Грей и не нуждался в любви. Он давно забыл, что это такое. Забыл, а может быть, не хотел вспоминать.
После училища был Афганистан. Об этом периоде своей жизни Грей рассказывал Марику очень мало, но именно скупость рассказов создавала у мальчика ощущение почти нереальной в своей абсурдности квинтэссенции людской жестокости, через которую был вынужден пройти его брат. Нереальной потому, что выросший среди музыки и книг Марик, несмотря на все свое воображение, не мог представить себе бесконечной глубины зверства, на которое оказывались способны ведомые ненавистью человеческие существа.
Впрочем, «зверство» было неправильным термином. Ни одно животное не было способно на извращенную патологическую жестокость, свойственную считающим себя венцом природы людям. Звери не получали удовольствия от жестокости, люди же упивались ею.
Уволившись из армии, Грей в течение года собирал досье на Даниила Симонию. Каждый новый материал, свидетельствующий о подлости знаменитого оперного певца, который незаконнорожденный сын подшивал в постепенно разбухающую голубую папку с надписью «Дело», доставлял ему особое чувство извращенного наслаждения. Чем глубже оказывалась пропасть грехопадения отца, тем слаще окажется месть.
Месть стала единственной возлюбленной Грея. Мысли о ней вдохновляли и окрыляли его так же, как безумного Дон Кихота звал на подвиги образ прекрасной Дульсинеи Тобосской. Где бы он ни находился, Грей постоянно думал о мести. Он видел ее во сне. Он мечтал о ней, предвкушая долгое неторопливое наслаждение мщением, а затем мучительно-страстную сладость финального аккорда.
Грей холил и лелеял свою ненависть до тех пор, пока не почувствовал, что он созрел, как налившийся кроваво-рубиновым соком гранат. Его время пришло. Настала пора перейти к действиям.

Слушая рассказы брата, Марик по сравнению с ним казался себе маленьким жалким ничтожеством, избалованным и трусливым маменькиным сынком, неспособным на настоящие мужские поступки.
С каждым днем Грей все больше привязывался к Марку, гордясь и восхищаясь им. В присутствии этого хрупкого мальчика бывший афганец с небывалой остротой ощущал свою эмоциональную и духовную неполноценность. Его потрясала почти невероятная для четырнадцатилетнего подростка эрудиция брата, его глубокая внутренняя жизнь, его яркая эмоциональность, его сильные и глубокие, открыто выражаемые в жизни, в стихах и в песнях переживания.
Ничего подобного Грей никогда не испытывал. Сковывающая неспособность к открытому и непосредственному общению и к проявлению чувств заставляла его чувствовать себя на фоне брата убогим эмоциональным калекой.
Больше всего на свете