Очистка

Оказалось, что Холстон стоит у подножия бетонного пандуса — он вёл
наверх . Это удивило Холстона — оказывается, он ещё не на поверхности; ведь он привык видеть мир на стенах помещений верхнего уровня до самого горизонта. Времени у него было мало; в голове словно набат гудел: торопись! торопись! Минуты жизни были сочтены. Он неуклюже зашагал по узкому пандусу наверх.
С обеих сторон его окружали выщербленные бетонные стены. В лицевой щиток шлема ударил поток неправдоподобно яркого света. Холстон совершил непростительный грех — осмелился иметь надежду, и на верху пандуса его ожидало воздаяние. Он повернулся вокруг себя, окидывая взором горизонт. Голова закружилась от нескончаемых просторов. Зелёных просторов!
Зелёные холмы, зелёный ковер травы под ногами. Холстон закричал от восторга. Его рассудок отказывался верить глазам. Надо всей этой зеленью простиралась голубизна, точь-в-точь такая, как на картинках в детских книжках; а по ней текли белоснежные облака, и в воздухе носились, хлопая крыльями, какие-то живые существа…
Холстон кружился и кружился на месте, вбирая в себя это зрелище. Он вспомнил, как то же самое делала его жена: неловко, медленно поворачивалась, как будто растерялась и не знала, приниматься ли за очистку.
Очистка!

Холстон вынул проволочный скребок. Очистка! Надо торопиться! Теперь он знал, почему. Почему. Почему!

Он посмотрел туда, где по его расчётам должна была находиться стена, окружающая верхний уровень Шахты, но, разумеется, не увидел — она была под землёй. Позади него возвышалась бетонная башенка всего восьми или девяти футов в высоту. По стене тянулась вверх металлическая лестница с перекладинами, над башенкой торчала антенна. А внизу, по всем четырём сторонам башенки крепились большие выпуклые линзы мощных камер — по одной с каждой стороны.
Холстон приблизился к первой из них, держа наготове скребок. Он представлял себе, как выглядит со стороны кафетерия — неловкая фигура в громоздком костюме, постепенно надвигающаяся и становящаяся всё больше и больше. Это то, что он видел три года назад, когда очистку проводила его жена. Она размахивала руками — Холстон думал тогда, что это для равновесия; но, может, так она пыталась что-то сказать ему? Улыбалась ли она за зеркальным лицевым щитком такой же глупой, счастливой улыбкой, какой улыбается сейчас он сам? Билось ли её сердце в неистовой надежде, пока она мыла, чистила, протирала, наносила плёнку? Холстон знал — в кафетерии никого нет; в Шахте не осталось ни одного человека, который любил бы его до такой степени, чтобы смотреть на него сейчас, но тем не менее он помахал в камеру. Раньше он думал, что руками смертников, моющих линзы, водит сама злоба, но теперь он знал, что это не так. Не гнев; не знание того, что это не он обречён, а живущие в Шахте; не ощущение предательства заставляло руки изгнанников совершать эти маленькие круговые движения. Жалость — вот что это было. Огромная жалость и чистая, ничем не замутнённая радость.
Мир затуманился, но это потому что на глаза Холстона навернулись слёзы. Его жена права: то, что они видели изнутри — сплошной обман. Холмы были настоящими — Холстон узнал их контуры, ведь он смотрел на них столько лет! — но краски были совсем другие. Экраны в Шахте с помощью программы, о которой говорила Аллисон, превращали яркий зелёный цвет в серый и бурый, убирали любые признаки жизни. Да какой жизни!
Холстон счищал грязь с линзы и раздумывал: а было ли само постепенное смазывание изображения на экранах настоящим? Да, линзы пачкались, это правда. Но, может, это самая обычная грязь, а вовсе не токсичная пыль, носящаяся в воздухе? Могла ли обнаруженная Аллисон программа просто модифицировать уже знакомое изображение? В голове Холстона мелькали сотни новых фактов и догадок. Он походил на взрослого ребёнка, вдруг попавшего в широкий мир: столько всего нового, неизведанного — голова кругом!
Да, помутнение картинки тоже ложное, решил он, стирая последнее пятно грязи со второй линзы. Программа использовала наложение слоёв — точно так же, как она превращала зеленую траву и голубое небо с белыми облаками в нечто угрюмо серое и бурое. Они скрывали от обитателей Шахты живой мир, настолько прекрасный, что Холстон был вынужден одёрнуть себя — до того ему хотелось бросить работу и лишь стоять и любоваться окружающим.
Он чистил вторую камеру и думал о том, что находилось в глубине под его ногами. Сколько человек в Шахте знали об истинном положении дел? И знал ли вообще кто-нибудь? Что за фанатизм руководил теми, кто поддерживал эту мрачную иллюзию? Или, может быть, эта тайна шла из времён,