Очистка

предшествовавших последнему восстанию? Возможно ли, чтобы многие поколения жили под сенью векового обмана, заключённого в пакете компьютерных программ, и никто об этом не догадывался? А если кто-то знал об этих программах, если мог создать любую иллюзию, то почему он не показал что-нибудь покрасивее, чем тот мрачный пейзаж?
Восстания! Может, это было сделано затем, чтобы не допустить их повторения? Холстон нанёс защитную плёнку на вторую линзу. Или, возможно, отвратительная ложь и унылый ландшафт были призваны удержать людей внутри Шахты, заставить их отказаться от стремления наружу? Наверно, кто-то решил, что удерживать власть, контроль над людьми важнее правды. А может, здесь крылось нечто ещё более глубокое и мрачное? Например, страх перед ничем не сдерживаемой рождаемостью? Сколько ужасных предположений, одно другого хуже…
А что же Аллисон? Она ведь должна быть где-то здесь! Холстон завернул за угол бетонной башни к третьей линзе — и на горизонте встали знакомые небоскрёбы далёкого города. Вот только их было значительно больше, чем обычно. На переднем плане стройными рядами высились здания, которых он никогда раньше не видел. Другие, те, которые он знал наизусть, тоже выглядели иначе: целые, сияющие, а вовсе не полуразрушенные, с дырявыми, иззубренными стенами. Холстон смотрел на зелёные холмы и воображал, что вот сейчас, в эту самую минуту на одном из них покажется Аллисон… Вот ещё чушь. Откуда ей знать, что его изгонят именно в этот день? Помнит ли она, что сегодня — очередная годовщина? Пусть он и пропустил две предыдущие, но всё же? Холстон проклял свою былую трусость — он потерял столько времени! Нет, Аллисон не придёт, это он должен отправиться к ней.
Ему вдруг страстно захотелось так и сделать: сорвать с себя шлем и противный костюм и припустить по склону в одном углеволоконном «исподнем», всей грудью вдыхая резкий, свежий воздух и безостановочно смеясь — пока не найдёт свою жену где-то в невообразимо огромном городе, полном людей и звонкоголосой ребятни.
Но нет, надо выдержать марку и закончить работу. Он не был уверен, зачем, но до него это сделала его жена, и так же поступили остальные. Холстон теперь тоже член «клуба вышедших наружу». Он просто обязан подчиниться, потому что это обычай; те, кто его установили, знали, что делали. Он отыграет спектакль до конца. Раз до него так поступали все, значит так надо, это их общая тайна, и её узы нерушимы. Поэтому Холстон неуклонно придерживался инструкций и следовал номерам на карманах; очистка шла на автомате, а сам он в это время размышлял о сложности и разнообразных возможностях открывшегося ему мира — такого огромного, что можно прожить целую жизнь, и так и не увидеть всего, не надышаться, не напиться и не наесться.
Холстон мечтал об этом всё время, пока возился с третьей линзой: наносил, вычищал, протирал и снова наносил. Потом двинулся к четвёртой камере. Пульс отдавался в ушах, сердце шумно колотилось о сдавленные костюмом рёбра. Скоро, скоро, твердил он себе. Поменял скребок, убрал грязь с последней линзы, потом протёр её салфеткой и нанёс защитную плёнку, после чего убрал инструменты и флаконы на место, в пронумерованные карманы, не желая загрязнять прекрасный природный ковёр под ногами. Закончив, Холстон сделал шаг назад, в последний раз заглянул в камеру, зная, однако, что никто за ним не наблюдает, а затем повернулся спиной к тем, кто в своё время повернулся спиной к Аллисон и всем другим изгнанникам. Есть, есть причина, почему никто из вышедших не вернулся назад, думал Холстон, так же, как есть причина, почему все производят очистку, хотя и клянутся, что не станут. Он был свободен. Пора присоединиться к остальным. И он устремился к той тёмной лощине на склоне холма, куда пошла его жена. Знакомой груды, недвижной, словно камень, он больше не видел, а значит, решил Холстон, она тоже была лишь ещё одной мерзкой иллюзией.

Холстон прошёл уже шагов сто вверх по склону, восхищаясь чудесной травой под ногами и сияющим небом над головой, когда это началось. Страшная судорога свела живот, словно от долгого голода. Сперва он подумал: это оттого, что он слишком активно двигается — то чистил, как заведённый, теперь вот несётся очертя голову в своём нескладном костюме. Ему не хотелось снимать его прежде, чем он перевалит через вершину холма, скроется из вида обитателей Шахты — пусть те, кто внутри, пребывают в плену своих иллюзий. Он сосредоточил внимание на верхушках небоскрёбов и заставил себя идти медленнее. Шаг, ещё шаг… Он столько лет бегал по лестницам — тридцать