Что делать, когда человеческая цивилизация поражена вирусом, превращающим людей в мёртвых монстров? Как выжить в этой немыслимой катастрофе? И выстоит ли Одесса в схватке с апокалипсисом? Готовьтесь, атакуют зомби!
Авторы: Смит Игорь Сергеевич
ты себя как чувствуешь?
Пограничник вытер рукавом блестевшее от пота лицо и тяжело выдохнул:
— Плохо, командир… Думал, пронесет меня… Но, видно не судьба. Мы, когда от меня уезжали… Я хотел отпустить Левка, это моя дворовая собака, с цепи… Вот, — Курганский показал левую руку с опухшим мизинцем, — он меня цапнул. Я же не видел, что он в будке мертвый уже был. Я даже ничего понять не успел… Сколько у меня есть времени, командир? — погранец решительно обратился к капитану. Борис промолчал, видимо, не зная, что ответить.
— Дайте взглянуть на вашу руку, — потребовал отец Ильи, подошедший к нам вместе с Викой, — так. Когда был контакт с зараженным животным?
— Менее часа назад, — ответил вместо бойца капитан, — Курганского мы забрали перед самым выездом из Белгорода.
— Что конкретно вы чувствуете? — спросил старший Гольдман у пограничника.
— Меня знобит, думаю, — волнуясь, ответил парень, — что у меня повышается температура. Суставы крутит, подташнивает. В пот постоянно кидает. Плохо мне и становится хуже. Сердечко бьётся, как сумасшедшее…
Гольдман ещё порасспрашивал погранца, пошептался о чем-то с фармацевтом и, наконец, выдал своё мнение:
— Мне жаль, молодой человек. Уверен, вы сами догадались, что у вас не простуда… Полагаю, у вас осталось десять, может, пятнадцать минут. Потом потеря сознания, смерть… Дальше вы знаете…
Курганский глубоко вздохнул, опять вытер пот и попросил:
— Я хочу попрощаться с семьёй…
Мы с Головатым переглянулись.
— Не будем терять времени! — скомандовал капитан, дождавшись моего кивка. Как будто я не понимал, что творится на душе у парня и мог ему отказать… Писец!
Мы с Пашей и капитаном сопроводили погранца до самого коттеджа, первый этаж которого достался его семье. Помогли донести их вещи и, выйдя на крыльцо, слышали, как Курганский разговаривает со своими родными:
— Маша, не плачь, не пугай детей. Солнце моё, пожалуйста… Прошу тебя, успокойся. О тебе позаботятся, слышишь, всё будет хорошо…
Женщина в ответ только всхлипывала.
— Кирилл, Миша! Папе надо уехать. Простите, мои любимые, но так надо… Кирилл, ты будешь за старшего, береги маму и брата, пока я не вернусь. Миша! Слушайся маму, ты самый надежный её помощник. Всё, родные мои, мне пора… Не провожайте меня, не надо… Прощай, любимая…
Старший сержант вышел на крыльцо, закрыл за собой дверь и сказал, снимая с себя разгрузку и протягивая её нам вместе с автоматом:
— Мне становится хуже… Что мне делать? — глаза парня были полны душевных страданий и боли.
— Пошли, — с трудом ответил я, взмахом руки указав в сторону Изи, маячившего возле домика с садовым инвентарём.
Погранец сделал несколько шагов и покачнулся, едва не упав. Мы с капитаном подхватили его под руки, поддерживая быстро слабеющего человека. Так и добрались до нужного нам строения.
Внутрь мы бойца уже практически заносили. Капитан скрежетал зубами в бессильной ярости.
— Николаич, — сказал Головатый своему товарищу, — ты это… Прости нас. Вот, возьми! — Борис вытащил из кобуры пистолет и протянул его Курганскому, которого мы усадили в старенькое, рассохшееся кресло, нашедшееся в домике.
Пограничник с трудом поднял бледное лицо, увидел пистолет и медленно покачал головой.
— Борис Львович! Я не могу, — запинаясь, выговорил боец, — Бог… Он всё видит… Я не могу, — ещё раз повторил он, — сделайте это сами…
— Писец! Я не буду! Нет, я не смогу! — выдавил из себя капитан и отвернулся.
Гоблин, как чувствовал, остался снаружи. Блин!
— Борис! Ты что? — прошипел я в ухо капитана, — это же твой человек!
— Прости, Шмидт, — ответил Головатый, пряча от меня глаза, — да не могу я! У меня рука не поднимется! Семён! Держись! Прощай, друг! — капитан резко развернулся и почти выбежал из домика.
Натурально охреневая от ситуации, в которую попал, я вытащил свой парабеллум, патронами к которому меня снабдил Эхов, и присел на какой-то ящик напротив бойца. Погранцу, бессильно уронившему голову на грудь, действительно становилось хуже. Он уже весь непрерывно дрожал.
— Сделай это, — едва слышно произнес Курганский заплетающимся языком, — я не буду смотреть. Боже, как мне больно…
Мне хотелось кричать, материться. За что мне такое? Да, я его не знаю… Но он же нормальный, живой человек. Он же ни в чём не виноват! Почему я?..
Глава 7. ОБМОН.
‘…Манера вождения в городе тоже меня очень удивила. В целом придерживаясь дорожных указателей и правил, водители вежливо пропускают друг друга, благодаря за это недолгим включением аварийных сигналов. Однако, как утверждают местные, на улицах постоянно нарушают скоростной режим и правила одиночки-лихачи, которых они называют ‘magori’. Особенно опасны ‘magori’ поздним вечером и ночью, когда они ездят за рулём пьяные. Местная полиция ничего не может с ними сделать, они обладают какой-то непонятной неприкосновенностью. Сотрудники института рекомендовали мне, чтобы не попасть ‘magoram’ под колёса, на перекрестках занимать позиции за столбами, внимательно наблюдать на все триста шестьдесят градусов. И не стоять на открытом участке тротуара, потому что некоторые ‘magori’ специально охотятся на беззащитных пешеходов… Есть и возрастные ‘magori’, и совсем юные, почти дети. Я точно не разобрался, но, похоже, ‘magori’ — это что-то вроде сословия или касты, в которой привилегия безнаказанно нарушать правила передается по наследству. Корни этого, наверное, уходят в царскую Россию…’.
