Один год

потом вопросительно взглянул на Федю Гофмана. Не отрываясь от газеты, Федя Гофман накрыл свою рюмку ладонью.
– Читатель, – сказал Корчмаренко.
Женька влюбленными глазами разглядывал Жмакина. Окна были открыты настежь, – в комнату с воли вливался сырой вечерний воздух. Протяжно и печально замычала в переулке корова. Гукнул паровоз. Старуха с хлопотливой миной на лице подкладывала Жмакину побольше картошки. Все молчали. Федя Гофман стеснял и Клавдию и Жмакина, может быть безотчетно он стеснял и других. На лице у него было написано недоброжелательство, а встретившись нечаянно глазами со Жмакиным, он покраснел пятнами и на висках у него выступил пот.
– Ну что ж, – сказал Корчмаренко, – выпьем по второй.
– Можно, – сказал Жмакин.
С третьей рюмки он на мгновение захмелел и сказал в спину уходившему Феде Гофману:
– А вы на земле проживете, как черви слепые живут, ни сказок о вас не расскажут, ни песен о вас не споют.
Федя дернул плечами и скрылся, а Корчмаренко спросил:
– Чего это случилось, а?
– У нее спросите, – ответил Жмакин, кивнув на Клавдию. – Она знает.
– Ладно, – сказал Корчмаренко, – потом на крылечке отдохнем.
Клавдия ушла к дочке, Женьку услали спать, а двое мужчин вышли на крыльцо курить табак. Корчмаренко молчал, пуская дым к светлому небу. Жмакин подозвал Кабыздоха и почесал ему за ухом. В соседних домах уже не было света, все тише и тише становилось в поселке, только собаки порою побрехивали да гукали на Приморке паровозы.
– Но, Жмакин? – спросил наконец Корчмаренко неуверенным голосом.
– Чего – но? – отозвался Алексей.
– Как вообще дела?
– Да никак, – сказал Жмакин, – в правительство пока что меня не выдвинули. На сегодняшний день.
– А я думал, выдвинули, – сказал Корчмаренко. – Незадача!
– То-то, что нет, – подтвердил Жмакин. – Нет и нет!
Помолчали.
Корчмаренко притворно зевнул.
– Спать, что ли, пойти, – ненатурально предложил он.
– Можно и спать, – согласился Алексей.
– Ой, Жмакин, – кашляя, сказал Корчмаренко, – не выводи меня из себя.
– Да ну там, – усмехнулся Жмакин, – как это я вас вывожу?
– Воруешь?
– Нет.
– Работаешь?
– Да.
– Хорошо работаешь?
– А зачем хорошо работать? – понемножку раздражаясь, сказал Жмакин. – Это нигде не написано, что надо хорошо работать.
– Значит, филонишь?
– Филоню. Вы же знаете, какой я несерьезный человек!
Молча и быстро они поглядели друг на друга.
– У, подлюга, – жалобно сказал Корчмаренко.
Жмакин рассмеялся, отпихнул от себя собаку и встал.
– Если я такой уж распоследний негодяй, – щурясь на Корчмаренко, сказал он, – если я, по вашему мировоззрению, только и могу, что филонить, то зачем вы все коллективно за меня поручились и к самому товарищу Лапшину ходили? Думаете, Жмакин не знает? Жмакин на большие километры под землей видит – вот какой он человек, этот самый Жмакин.
– Ишь! – сказал Корчмаренко.
– За ваши поручительства я, конечно, благодарен, – продолжал Алексей, – но они ни к чему. Я сам кое-что из себя представляю. И если я поддался на уговоры товарища Лапшина и дал слово перекрестить – значит, все, амба!
Корчмаренко опять удивился или сделал вид, что удивился.
– Но?
– Точно! Вы мою жизнь не знаете и не дай бог вам узнать!
– Здорово героическая?
Наконец Жмакин понял, что Корчмаренко его дурачит, рассердился, сухо попрощался и ушел.
Клавдия уже лежала в постели, когда он вернулся. Снял башмаки, пиджак, аккуратно развесил на спинке стула и спросил у Клавдии, как ей показался Иван Михайлович Лапшин.
– Замечательный товарищ, – сказала Клавдия. – Очень даже хороший.
– Все мы хорошие для себя, – сказал Жмакин. – Я для себя, например, самый лучший.
– Вот и неправда, – не согласилась Клавдия, – ты для себя самый худший, а не самый лучший.
Он подумал и согласился.
В пять часов утра он, оставив ее спящей, уехал в город, сгонял в автобазовский душ и, не позавтракав (не на что было), погнал машину на бойню. Дождь сек в смотровое стекло, хотелось есть, и неинтересно вдруг до одури стало слушать рассуждения грузчика Вереи насчет того, как он отрежет «кусманчик» баранинки и отдаст его на кухню тете Тасе сжарить к обеду.
– С чесночком… Понятно? – говорил Верея и причмокивал толстыми губами. – С чесночком и с перчиком. Это, брат, не нарпитовский гуляш – кусманчик килограмма на полтора.
– Ты, Верея, слышал, что я сидел? – спросил, лихо вертя баранку, Алексей.
– Мало чего люди болтают…
– А за что сидел – слышал?
Грузчик покосился на Жмакина. Что-то в жмакинском тоне ему не понравилось.