Одиночество героя

что за посланец? Какая стрелка? Давай все по буквам.
Бубон рассказал, как условились с Клавдием (с Клавдием?!). Пришел человек от Шалвы, крупная шишка в синдикате. Но не местный, не московский. Кажется, из сибирского филиала. Сказал, что хозяин ищет встречи, ему надоело воевать. Война обойдется дороже, чем мир. Шалва предлагает хорошие условия. А также готов заплатить компенсацию за то, что случилось три года назад.
— Как он на тебя вышел? — спросил Валерик — Региональщик этот?
— Сидел в хате, когда я ночью вернулся.
— Почему обратился к тебе, не ко мне?
Бубон почувствовал облегчение: покамест Валерик вел себя спокойно. Огонь в глазах потух.
— Он сказал, что ты обязательно спросишь об этом. Он побоялся напрямую. Не уверен в твоей реакции.
— Условия встречи тоже обсудили?
— Шалва предлагает Лосиноостровскую. Там есть заброшенный стадион. Место удобное, глухое. Засада невозможна, кругом пустыри. Но это с его слов. Сегодня-завтра можно съездить, посмотреть. Ориентировочно он предлагает стрелку на пятницу, на послезавтра.
— Почему такая спешка?
— Я тоже спросил. Якобы у Шалвы есть причины. Он сам тебе объяснит. Но это не все, Валера.
— Вижу, что не все. Говори.
Бубон закурил, по-прежнему пряча глаза, чтобы Валерик не угадал его маленькую хитрость. Хитрость заключалась в том, что он хотел жить.
— Гонец этот — матерый волчара. Как я понял, метит на место Шалвы. Не знаю, что ему светит и кто он там по семейному раскладу. Но важно не это. Он не доверяет хозяину. Вполне возможно, тот готовит ловушку. Но он сам, кто приходил, не желает в этом участвовать.
— В чем участвовать?
— Если это ловушка, он хочет остаться в стороне. Обещает предупредить в последний момент.
— Что значит — в последний момент?
— Прямо там, на стадионе.
— И как? Подмигнет? Свистнет?
— Он сделает так, что все сразу станет ясно.
Вот теперь Бубон почувствовал, что пора промочить горло. Рубикон перейден. Возврата нет. Валерик подождал, пока он выпьет. Сам к стакану не прикоснулся. На его смуглом лице установилось выражение, какое бывает у осла перед новыми воротами.
— Бубоша, ты хоть сам сознаешь, что нагородил?
— Не очень убедительно?
— Не то слово. Я про такие стрелки вообще никогда не слыхал. Фантастика. Испанская коррида. Тебе сколько посулили, Бубоша? Не продешевил?
От последнего вопроса водка чуть не хлынула обратно горлом из Бубона. Ему понадобилась вся выдержка московского хулигана, чтобы не выдать паники.
— Напрасно ты так, Валерик. Ты бы лучше… Знаешь, что он сказал, этот Клавдий? Я ведь тоже сперва засомневался, как-то все белыми нитками шито. И знаешь, что он сказал?
— Ну-ну?
— Он сказал: у меня ум короткий. Он сказал: Шустов согласится. Сукой буду, Валера, так и сказал. Передай, он согласится. Только передай — и все.
Шустов улыбнулся отрешенно. Поднялся, подошел к двери, заглянул в спальню. Сообщил заговорщицки:
— Спи-ит малолетка!
Потом надвинулся на бедного Бубона всей своей телесной и духовной мощью. Бубон смиренно подумал: «Вот ты и спекся, голубок». Но Валерик его не тронул.
— Твой Клавдий такой же региональщик, как ты француз. Но он прав, я согласен на стрелку. Вызови Борщака с парнями. Я пока душ приму. Едем в Лосинку…

Двухходовка примитивная и история отвратительная. В представлении Климова люди, занимающиеся наркобизнесом, были ничуть не лучше политиков, осуществляющих грандиозные социально-экономические эксперименты над своими согражданами. От тех и других одинаково смердило, чуткие ноздри не выдерживали этой вони. Возможно, физиологическое отвращение было главной причиной его бегства, хотя вряд ли кто-нибудь из бывших соратников поверил в это. Однажды, десятилетним мальчиком, Климов, возвращаясь из школы, заметил громадную крысу, которая выскочила из-за мусорного бака и куда-то понеслась по своим делам, но наткнулась на него и замерла в грациозной позе, пушистым горбиком прижавшись к земле и оскаля длинные, желтые зубы. Из ее ледяных бусинок-глаз высветились, обожгли Климова два смертоносных луча. Убедившись, что опасности нет никакой, крыса, будто чихнув, спокойно затрусила к дому, трепеща черным голым хвостиком, забавно перебирая лапками-колесиками. И благополучно нырнула в вентиляционный люк. Миша не испугался, но ощутил приступ тошноты, словно проглотил что-то скользкое, вроде вареной луковицы. Он запомнил это ощущение, которое впоследствии, много лет спустя наполнилось неким мировоззренческим смыслом. Оно возникало всякий раз, когда он встречал какого-нибудь человека-паханка,