Одиночество героя

на него с подушки насмешливым синим оком. Она уже догадалась о его замысле.
— Так и знала, так и знала, — заверещала радостно. — Я же говорила, ты самый обыкновенный бандит. Ну и как ты убьешь несчастную возлюбленную? Задушишь или застрелишь? У тебя есть пистолет?
Он присел на краешек кровати и молчал. Девушка выкарабкалась из-под одеяла и обвилась вкруг него, голову положила на колени, только что не мурлыкала. Загадочно, жгуче, требовательно светились ее глаза.
— Разденься, герой. Трахни свою девочку напоследок.
Валерик погрузился в странное оцепенение, грезил наяву. О чем — Бог весть. Наконец спросил:
— Ты не боишься смерти? Ответила, будто давно обдумала:
— Таким, как я, родненький, страшнее жить, чем умереть. Подумай сам. Женщина не может без любви, а любить некого. Избранник обязательно окажется убийцей. Еще до моего рождения вы устроили на земле ад.
— Кто ты такая, черт тебя возьми?!
— Я — Золушка. Мечтала о принце, а встретила тебя. Вот беда так беда.
Он осторожно переложил ее голову на подушку.
— Ладно, поспи. Мне пора ехать.
— Не станешь убивать?
— Когда отдохнешь, нажми эту кнопку. Тебя отвезут домой.
— Мы больше не увидимся?
— Не знаю. Спи.
Не хватило сил лишить ее дыхания. Что же это такое, как не нежность?
Когда выехали на Ярославское шоссе, Валерик очнулся. Обернулся к Бубону:
— Дай сигарету.
Бубон не удивился, хотя помнил, что Шустов не курит. В эту минуту его вообще вряд ли что-нибудь могло удивить. Сознание едва брезжило в нем, но чувствовал он себя изумительно. В скользящей по теплому майскому вечеру тачке так славно, легко, необременительно приближаться к смерти. Он уже смирился с неизбежным. Все его французское естество истаяло, теперь он снова был застенчивым русским пареньком, которого, как исстари повелось, вели на заклание. Он и не думал сопротивляться. Страх исчез. С того момента, как уселись в машину, накатило равнодушие ко всему происходящему, почти блаженство. Ощущение благодати усиливалось благодаря холодному баварскому пиву, которое он бутылку за бутылкой доставал из встроенного в спинку сиденья бара-холодильника.
Щелкнув перед Валериком зажигалкой, умиротворенно заметил:
— Знаешь, а я ни о чем не жалею. Валерик уловил подтекст этих слов.
— Не горюй, ничего с тобой не случится. Если, конечно, не продался Шалве.
Бубон спросил:
— Захарку почему не взял? Пожалел?
— Смысла нет. Его голова стоит наших двух. Разве нет?
— Значит, все-таки пожалел. Ну и правильно. У него жена больная, дети. Пусть поживет.
Валерик отобрал у него бутылку, запрокинул голову и допил до дна. Кроме них и водителя на переднем сиденье горбился Михась Шамраев, бешеный снайпер.
— Можно мне тоже глоточек, Валерий Павлович?
— Тебе нельзя. Глаз собьешь.
Михась Шамраев по своему солидному снайперскому положению имел право иногда возражать Валерику.
— Зачем так говоришь, Мурат? Шамраю хоть вовсе глаза выколи, промаха не будет.
— Ну и заткнись, — сказал Валерик. — Не дам пива.
— Спасибо, хозяин, — поблагодарил снайпер. Проскочили Серебряные пруды. До цели оставалось минут пятнадцать езды.
— Давно хотел спросить, — обратился Валерик к Бубону. — Как ты относишься к женщинам?
Сперва Бубон решил, что ослышался, но Валерик повторил:
— Я имею в виду, любил кого-нибудь? Ну так, чтобы за душу брало?
Бубон достал из бара новую бутылку.
— Сколько угодно… Я, если хочешь знать, ни дня без любви не прожил. И они меня, сучки, любили. Врать не буду.
— И что чувствовал, когда любил?
— В каком смысле?
— Откуда знал, что любишь? По каким признакам?
Бубон предположил, что одно из двух: либо супермен перегрелся на солнышке, либо гонит его, Бубона, в какую-то хитрую западню, но ответил основательно, с загибанием пальцев:
— Во-первых, повышенная возбудимость. Все время стоит. Во-вторых, ревность играет. Словно тебя на торгах кинули. В-третьих, самое главное, зрение смещается. Какой-нибудь занюханный бабец, в нем добра-то на стольник, а тебе кажется — шахиня. Короче, блажь, помрачение ума — это и есть любовь.
— И как с этим справиться?
— Никак. Само проходит. Как насморк… Ты про ту деваху, которую в Свиблове прячешь?
— Заткнись, — сказал Валерик.
Снайпер Шамраев, еще немного обиженный из-за пива, опять встрял в разговор.
— У меня был недавно женщина. Красивый, аппетитный. В ресторан повел, утром двести баксов подарил. Через день к врачу пошел. Ему пятьсот дал, чтобы вылечил. Надо всегда паспорт спрашивать, где живет.
Водитель впервые за всю дорогу открыл рот.