Одиночество героя

Если друг — пить будем, гулять будем. Если враг — накажем. Иначе нельзя.
— Я врагом ему быть никак не могу. Для меня любой Шалва все равно что родич.
Гиви задумался, переваривая услышанное, сладко сосал таджикский гостинец. Я перехватил соболезнующий взгляд Щуки, как бы говорящий: вот и хана тебе, братец! Наконец Гиви изрек:
— Очень грубо, отец. Про Шалву нельзя сказать — любой. Про тебя можно, про Леню можно, про Шалву — нельзя. — Повернулся к Щуке: — Заберу его с собой. В другом месте говорить будем. Здесь обстановка плохая.
— Пусть сперва бабки отдаст, — буркнул Щука. Я беспомощно заерзал, оглянулся и увидел полковника. Он стоял у стойки бара, повернувшись к ней спиной, со стаканом чего-то черного в руке и смотрел на меня. В кожаной куртке, рослый, с сосредоточенным лицом — неуместный, инородный в этом хлипком новорусском притоне, как полевой шмель в клоповнике. Поймав мой взгляд, чуть склонил голову и прикрыл глаза. У меня гора свалилась с плеч: уж очень не улыбалось ехать с рассудительным Гиви в какое-то другое место.
Достал конверт и протянул Щуке.
— Сколько тут? — спросил он, взвешивая конверт на ладони.
— Сколько смог пока собрать. Остальное — завтра.
— Будет ли оно у тебя, Ванюша?
Дальше началось кино. Все звуки — музыку и гомон — перекрыл зычный бас полковника:
— Всем оставаться на местах! Проверка документов!
В зале мгновенно образовался затор, через который к нашему столу пробились трое мужчин в спортивных костюмах. Двигались они так, точно переплыли реку. Ближе всех оказался Герасим Юрьевич. Он положил руку на плечо Щуке, забрал у него так и нераскрытый конверт:
— Подымайся, дружок, пойдешь с нами.
Щука полностью сохранил самообладание, холодно спросил:
— На каком основании, мент?
— Узнаешь по дороге. Только не рыпайся. Навредишь себе. — Ухватил Щуку за лохматую шевелюру и рванул вверх, как выдергивают морковку из грядки. Щукина морда всплыла над столом розовым абажуром. Резво проявил себя Гиви: никто не успел уследить, как в руке у него очутился черный ствол. С негромким хлопком, без пламени и дыма, пуля вырвалась из дула и вонзилась полковнику в грудь. В следующее мгновение один из спортивных мужчин мощнейшим ударом свалил Гиви на пол, а второй пришил его к паркету двумя, тремя выстрелами — я не смог сосчитать. Только увидел, как на смуглой коже горца вспыхнули красные пузыри, один на щеке, второй на лбу. Пока полковник валился на стол, в зале началась рубка. Вован и Сереня, а также те, кто с ними был, в самозабвенном порыве ринулись на выручку Щуки, но нарвались на такую свирепую отмашку спортсменов, что их буквально скосило, опрокинуло, как кегли. При этом Сереня схлопотал вдобавок к шишаку красную блямбу в переносицу и таким образом рассчитался со всеми земными долгами. Всю эту бучу я наблюдал словно периферийным зрением: передо мной темнело лицо Герасима Юрьевича, уложенное посреди пивных кружек. Он дышал и смотрел зорко. Прошептал побледневшим ртом:
— Щуку не упустите, ребята!
Щука, однако, не собирался никуда бежать. Оглушенный ударом чьей-то ноги, он спокойно возлежал на полу среди поверженных братанов.
Я обнял полковника за плечи и попробовал поднять. Как ни странно, это оказалось нетрудно. Цепляясь за меня, он встал — и мы побрели к выходу. Разношерстная публика молча, послушно расступалась перед нами. Гулкая тишина воцарилась в помещении.
— Держись, Гера, — взмолился я, сгибаясь под тяжестью его могучего тела, потерявшего ориентацию. — Сейчас отвезу в больницу. Тут рядом.
— Поделом дураку, — отозвался шурин. — Подставился, как сосунок.

Полночи просидели в больнице, в Первой градской. Жанна примчалась, оставив детей одних. Тихо, по-семейному куковали с ней в холле на черном кожаном топчане. Последние годы редко так удавалось побыть с сестрой, а тут наговорились всласть. Отца помянули покойного, матушку живую, старую, которая никак не соглашалась перебираться в Москву. Дотягивала век в одиночестве, в глухой, разоренной деревушке под Вяткой, в собственном доме. Наверное, права была, что не переехала. Ей там хорошо, разве что зимой скучновато. Летом мы ее навещали, в былые годы и я с Лялькой и с сыновьями, и уж всегда Жанна с детьми, — хоть месяц, хоть два, отпаивались у нее парным молоком. С Нелли Петровной, Лялькой моей, дружба у матери не порушилась даже после того, как мы развелись. Я жаловался в письмах: променяла, дескать, Лялька мужа на богатство, страшный грех, но матушка осуждала меня за эти упреки. Она считала меня кобелем, каким был и покойный отец, и сбить ее с какой-нибудь укрепившейся мысли было невозможно. Она жалела Ляльку за поруганную