Одиночество героя

женскую долю. Внуков тоже жалела, они ведь из-за кобеля-папани в чужом доме горе мыкают.
Смешно, но в глубине души я был с нею согласен. Кто кого бросает в этом мире, разве разберешь. И по справедливости пусть уж лучше будет тот виноват, кто сильнее, умнее, а не удержал семью на плаву. Что я смог предложить Ляльке и сыновьям? Свою серую, скучную морду неудачника? Сопли и слезы по некогда великой науке? Женщине и детям такой груз вовсе ни к чему.
Маетно тянулись больничные часы. Жанна не упрекала меня за то, что втянул мужа в такую историю, но погрузилась в меланхолию. Мирно дремала у меня на плече, а когда просыпалась, заводила разговор не о том, что случилось, а вспоминала разные забавные происшествия из нашей прежней жизни. В ней было много хорошего, и, главное, люди не боялись, что их выбросят на помойку. Наверное, мы ностальгически приукрашивали былое, как это свойственно любым воспоминаниям. В том мире, который рухнул, тоже управляли мелкие людишки, Попиралось человеческое достоинство, распинали инакомыслящих, пели осанну лжепророкам, но все же зло там не было абсолютным. Во всяком случае, оно сохраняло свои лексические определения. Вор назывался вором, а не спонсором, проститутку не рядили в принцессу, убийца не слыл героем, и злобного ростовщика никто не представлял благодетелем человечества. В воровской зоне, где мы все очутились, человеческие понятия перевернуты, поставлены с ног на голову, и для многих именно это оказалось непереносимым испытанием. Люди умирали не от голода, не от болезней (хотя и это тоже), не от пули, а задыхались от гнусного смрада всеобщего нравственного распада. Покос по России шел небывалый, несравнимый ни с какой войной, но, честно говоря, я ожидал большего. Как и те, кто затеял отвратительную бойню, полагали, что победа будет скорой и полной. Ан нет. Миллионы обитателей необозримых пространств быстро приспособились к новым реалиям, к воровскому бытованию и уцелели. Неожиданная заминка поставила в тупик реформаторов, и они, вероятно, испытали шок, подобный тому, что испытал фюрер в период бессмысленного топтания своей армии под Москвой.
— Ассимиляция, — пробормотал я.
— Что? Уже пора? — сквозь сон отозвалась Жанна.
— Прежде Россия поглощала чужие племена, теперь впитывает, аккумулирует, перерабатывает чужеродные идеи. Глядишь, переварит себе на пользу. Этого не дано предугадать.
— Я ему говорила, — пролепетала сестра, — поменяй работу. Сколько было хороших предложений, куда там… Ты же его знаешь. Он брезгливый.
В четвертом часу утра к нам вышел врач — помятый мужичок средних лет в темно-синем халате. Мы поднялись навстречу, Жанна тяжело повисла у меня на руке.
— Ничего страшного, — сказал врач. — Мужик здоровый, оклемается. Отправляйтесь домой.
— Можно с ним поговорить? — спросила Жанна.
— Можно, но не нужно. Не услышит. Завтра поговорите.
У него на бледном лице светились проницательные глаза пожившего человека. Видно, вымотался до предела. Я сунул ему в кармашек халата бумажку достоинством в пятьдесят долларов. Так, на всякий случай. Врач сделал вид, что не заметил, но оживился:
— Побольше соков принесите, фруктов. Можно свежего творога. Если какие лекарства понадобятся, я скажу. Пока все, что надо, у нас есть.
— Как он себя чувствует, доктор?
— Чувствует он себя как человек, которому прострелили легкое, — врач улыбнулся. — Неприятная, знаете ли, вещь. Иногда отражается на здоровье.
Я отвез Жанну домой, но зайти в квартиру отказался. Оленька ждала меня. То есть я надеялся, что ждет. Когда уходил на свидание со Щукой, она готовила ужин.
По предутренней Москве я давно не ездил: ощущение лунного пейзажа. Но я не успел им насладиться. Протер глаза на «Войковской», закурил — а вот уже родные Строители — и четвертая сигарета в зубах.
Оленьки не было, зато записочку оставила. «Милый друг! Ждала до 11 часов, от тебя ни звоночка. Как это понимать? Если нашел себе другую кобылку, я вам помехой не буду. Простыни перестелила, курицу запекла в духовке, как ты велел. Правда, немного подгорела. Ох, печальна одинокая девичья доля! Чем же я тебе не угодила, любимый? Честно отрабатывала, сколько ты заплатил. Старалась из последних сил. Помнишь?.. Ладно, поеду горе мыкать с родимыми матушкой и батюшкой. Авось не выгонят. Ты злой, нехороший, вредный, гнусный человек, Иван Алексеевич, так и знай! Подсказывало сердце, не доверяйся ловеласам с их тугими кошельками и фальшивыми улыбками. И добрые люди предупреждали — не поверила. Кинулась сломя голову в страшный омут любви — вот и расплата. Ты меня бросил, да, любимый? Изменил с какой-то шлюшкой?.. Завтра буду ждать весточки, и коли подозрения подтвердятся — Москва-река