Одиночество героя

неподалеку. Помнишь про бедную Лизу, негодяй? Вот здесь, здесь и здесь — упали мои слезинки, а ты, наверное, подумал, грязюки намазала.
Прощай, старый развратник! Навеки твоя, бедная Оленька. P.S. Как бы не надругался по дороге безумный таксист. В этом тоже ты будешь виноват. Безутешная Оля».
Спал я крепко, но недолго — часа два с половиной. По будильнику вскочил, умылся, выпил кофе и помчался открывать поликлинику. Оттуда на уборку территории, к магазинам. Надо дальше жить, а здоровый физический труд для успокоения нервов — самое лучшее средство.
У коммерческих ребят я проходил по категории бомжей, но считался немного с приветом. С самого начала поставил условием, что оплату получаю не натурой — водкой и продуктами, — а исключительно деньгами. Настоящий бомж никогда не привередничает: он выше этого. Второе: иной раз в разгар уборки я вдруг о чем-то задумывался (проклятое наследие совкового режима) и замирал как вкопанный, с метлой наперевес, что, разумеется, производило на коммерсантов угнетающее впечатление. Третье: никогда не похмелялся с утра. Были еще мелочи, которые выделяли меня из массы добропорядочной обслуги. Но главное, после чего меня стали показывать клиентам как местную достопримечательность, — это после того, как однажды меня застукали с книжкой в руках: «Научный вестник» на английском языке. Кудрявый паренек, который обнаружил меня в подсобке, едва поверил своим глазам:
— Что это у тебя, дедок?
Как мог, я оправдался: дескать, нашел на помойке, но книжка пустая, без картинок. Однако именно с того дня за мной окончательно закрепилась репутация шиза. Соответственно платить стали хуже: иногда отваливали по тридцать — сорок рублей за утро, а иногда — кукиш с маслом, вообще ничего, говорили:
— Ступай, Ваня, домой, не вертись под ногами. Завтра получишь. Иди, читай свои книжки.
Сегодня дежурил в магазине Кузя-Грек, крутолобый, бледноликий пацан лет двадцати двух, с массивной золотой серьгой в ухе. С Кузей-Греком мы дружили. Он из элитной семьи, папа у него чуть ли не директор Сокольнической ярмарки, а маманя — пуще того, чиновник из мэрии. Сам Кузя проходил низовую стажировку в магазине и одновременно учился в одном из самых престижных колледжей при бывшей Плехановке.
Кстати, умный и образованный Кузя-Грек был одним из немногих, кто не считал меня шизанутым, относился ко мне с уважением. Как-то философски объяснил:
— Понимаешь, Иван, в вашем поколении тоже наверняка были дельные, толковые люди, но им не давали развернуться. Режим вас давил. Родись ты попозже, думаю, не метлой бы махал, а глядишь, купил бы один из этих шопов. У тебя в глазах есть остатки разума. Но тут уж, как говорится, не мы выбираем время, а оно нас. Обижаться нечего.
Я был искренне благодарен за теплые, сочувственные слова.
Кузя-Грек открыл подсобку, где хранил инструмент: лопату, совок, ведра, метлу, несколько разных скребков. Я на скорую руку переоделся, попросту накинул поверх костюма форменный, с оранжевой полосой рабочий халат. Кузя стоял рядом.
— Немного ты припозднился, Вань. Хорошо хоть опередил Савла.
Савл Панюков — здешний надо всеми магазинами пахан, — обычно прикатывал спозаранок, на черном «мерсе», с двумя машинами охраны, — и если не заставал меня на месте, оправдываться было бесполезно, все равно не заплатит. Тридцатилетний Панюков (кличка Сова) был справедливым человеком и никогда не поступался принципами, тем более что у него за плечами, несмотря на молодость, было уже три ходки к Хозяину. Он так говорил: «В бизнесе, ребята, как в зоне. Кто опоздал, тот не жрамши. В фигуральном, конечно, смысле. Улавливаешь, Ванек?» Когда Панюков обращался непосредственно к подчиненному человеку, тому следовало, не опуская глаз, отвечать только «понял» или «не понял», и больше ничего. Витиеватых ответов он не терпел, признавал их за дерзость, за это можно было схлопотать по суслам. Я всегда отвечал на любой вопрос утвердительно, что нравилось Панюкову, и он обещал со временем перевести меня на какую-то комплексную оплату с начислением на страховой полис. Хотя я отвечал Панюкову всегда «понял», на самом деле многого в новой жизни я так и не уразумел. К примеру, до сих пор не знал, что из себя представляет этот полис, да, честно говоря, и знать не хотел. Зачем? Такая же бессмысленная лакейская выдумка, как и все прочие нововведения властей. Общий принцип ясен: у них там, у цивилизованных, есть полис, Белый дом, акции, брокеры, права человека, коровье бешенство и так далее до бесконечности, значит, и у нас должно быть. В этом мире, пожалуй, уже никогда не сойтись тем, кто воспринимает все эти и многие подобные слова как родные, с тем, кто чувствует в них издевку.
— Проспал,