Одиночество героя

громкие, крикливые разборки. Как правило, из-за жратвы. Упрекая пса, Климов немного кривил душой: затевал ссору обыкновенно все же Трофимыч. Хотя кашу им Климов варил в одном котле и у каждого была своя посудина, кот почему-то предпочитал есть из миски Линька. Стоило тому чуток зазеваться, как Трофимыч уже сидел на его месте, чавкал, давился, норовя запихнуть в себя как можно больше чужой пайки, ничуть не страшась несварения желудка. К собственному блюдцу мог вообще не притронуться. Иногда Линек терпел его наглость, все-таки много не съест, но чаще, как вчера, срывался. С яростным лаем подлетал к ворюге, сшибал с катушек, и оба выкатывались на поляну, где происходило окончательное выяснение.
— Допустим, ты прав, — сказал Климов. — Допустим, воровать плохо. Но ведь Трофимыч слабее тебя. Разве нельзя его пожалеть? Вчера он два часа сидел на сосне, трясся от страха. И тебе не стыдно? А вдруг его родимчик хватит?
Пес иронически тявкнул: дескать, ладно уж, хозяин, думай, что говоришь. У Трофимыча — родимчик?
— Он же любит тебя, — продолжал Климов. — И ты его любишь, я знаю. Помнишь, когда он заболел, сутки отлеживался у тебя на пузе? Вот тогда ты был молодец. А вчера? Тебя что, убудет, если он немного покушает из твоего корыта?
Псу надоела нотация, и он молча рванул вперед.
Уже в виду поселка Марфино на проселке, невесть откуда, будто с неба свалился, возник голубой «Опель-рекорд» и на бешеной скорости промчался мимо, окатив Климова грязью с ног до головы. Но далеко не уехал. Пока Климов отряхивал бушлат и брюки, задом вернулся к нему. Из кабины высунулся мордастый водитель:
— Слышь, мужичок, на шоссе мы так выскочим?
Климов не ответил, зашагал дальше.
— Эй! — завопил водитель. — Ты что, глухой? Тебя спрашивают!
Климов, не обращая внимания, топал себе и топал, свернув ближе к обочине, чтобы еще раз не обрызгали. Машина догнала, водитель отворил дверцу, матерно выругался, покрутил пальцем у виска и умчался. Хорошо, что Линек убежал, а то получилась бы заваруха. Пес не мог спокойно смотреть, когда хозяина обижали.
Климов проанализировал эпизод — и расстроился. Он не смог заставить себя ответить водителю, и это означало, что в нем еще сидела былая заносчивость, за которую он себя презирал и надеялся, что окончательно от нее избавился. Ан нет. То, что окатили грязью, не могло служить оправданием. Напротив. Легко улыбаться, имея дело с добрыми людьми, а ты смирись, когда плюют в глаза, — вот задача благородная.
Вспышка секундного гнева вдобавок привела в действие взрывной механизм, дремавший в подсознании, и на какое-то мгновение он действительно оглох и ослеп. Машина с тремя седоками скрылась из глаз, а он все еще тянулся за ними, Климов уже точно знал, какая судьба ждет всех троих, боялся этого знания, которое было сродни безумию. Мордастого водилу пришибут в пьяной драке, его сосед, похожий на раздобревшего черного угря, как известный младреформатор, окочурится от непоправимой болезни, которую прозвали почему-то СПИДом, зато солидный господин на заднем сиденье, в модных роговых очках, закрывавших половину лица, поднимется высоко в своей карьере — его изберут в городскую Думу по одномандатному округу.
Холодком небытия потянуло на Климова, и он истово перекрестился, попросив защиты у Господа.
В Управление подоспел, как и рассчитывал, около десяти, к приходу Зинаиды Павловны, бухгалтера, которая одновременно исполняла обязанности кассира. Надеялся получить деньги и смыться до появления остального служивого люда, но вышло иначе.
Зинаида Павловна, пожилая женщина приятной деревенской наружности, встретила его, как всегда, радушно, сразу зарядила чайник, приготовила ведомость, но тут же предупредила:
— Борис Захарович просил дождаться.
— Зачем? — удивился Климов. — На участке тихо. Да я же докладываю через день, как положено по инструкции.
Борис Захарович Хомяков, управляющий лесхозом, по здешним меркам большая фигура, и естественно, Климов предпочитал не встречаться с ним без нужды. Когда оформлялся на работу по рекомендации из Москвы, между ними состоялась беседа, и Борис Захарович ему не понравился. Не старый, но сильно побитый молью мужик, тайно пьющий горькую, смышленый, но не умный, из бывших партийных перекати-поле. То есть из тех среднего звена номенклатурщиков, которых вечно перебрасывали с одной руководящей работы на другую, невысоко, но держали на плаву и на виду, не давали утонуть. Как правило, это были люди злопамятные, цепкие, всегда неудовлетворенные своим положением и мечтающие о каком-то невиданном взлете, ожидающемся со дня на день. Они чувствовали себя начальниками как бы по велению свыше, никем иным себя не