Одиночество героя

заваруха по разделу СССР, Захарка в какой-то период втянулся в политическую кутерьму и ему стало не до занятий. Манифестации, митинги, тайные сходки, романтический энтузиазм студенческой молодежи, азартная схватка с коммунистическим монстром, у которого подкашивались ноги, — все это увлекло, затянуло, воспалило воображение, но так же быстро он и охладел, как воспламенился. Он скоро разобрался, что на самом деле происходит в богоспасаемом отечестве, и в частности в независимой, гордой Эстонии. Его напугали люди, которые воспользовались благоприятным историческим моментом и захватили власть. Всем своим обликом и повадкой они слишком напоминали немецких штурмовиков, да они и не скрывали своих истинных убеждений. От кого теперь скрывать? Наша взяла! Не нужно было обладать интеллектом и чутьем Захарки Покровского, чтобы прочитать на их лицах высокомерное презрение и роковой приговор. Сумрачные, сосредоточенные парни, занятые обустройством новой, счастливой жизни, при встречах с Захаркой Покровским, который представлял демократическое крыло университетской ассоциации «За свободную экономику», кривились, как от зубной боли, словно недоумевая, почему приговор до сих пор не приведен в исполнение.
Он бежал от них в Москву, куда искони бежали угнетенцы с окраин России.
Почему в Москве он не вернулся к занятиям наукой и как влился в группировку чумаков — это особая история, ее подробностей Симон Барбье не знал.
Работать с Захаркой было легко, легче не бывает, но дружить — трудно. В делах он никогда не терял присутствия духа и всегда находил выход из самого запутанного положения, но в обычной жизни чересчур часто погружался в болезненные, провидческие настроения.
— Нас все ненавидят, — вещал он, смущая Бубона запредельной печалью мглистых очей. — Мы никому не делаем зла, несем людям свет, но ненависть вокруг нас сгущается в свинцовую плиту, ее тяжесть непереносима.
— Кого это нас? — уточнял Симон-Бубон.
— Я имею в виду не только евреев, нет. Всех, кто сумел подняться над серой средой, кто возвысился благодаря уму и таланту. Люди не прощают превосходства. Они стараются уничтожить тех, в ком есть Божья искра. В России это особенно заметно.
Здесь все от мала до велика повязаны идеей уравниловки, как каторжной цепью. Они называют это социальной справедливостью. Социальная справедливость такая же утопия, Саня, как воскрешение из мертвых. Но пока Россия больна ею, в ней будет царствовать палач.
Симон-Барбье пытался отвлечь соратника от мрачных мыслей, рассказывал свежий анекдот, звал к девочкам, но Захарка лишь грустно улыбался в ответ.
Девочками он не злоупотреблял. Образцовый семьянин, он к тридцати двум годам настругал уже троих детишек, лупоглазых, как и он сам, очень шустрых и смышленых. Всех троих оделил печальной и глубокой мглой глаз, особенно впечатлявших на белокурых, невинных детских рожицах. Свою супругу Эльвиру он вывез из Эстонии вместе с остальным имуществом — дородная, белесая северянка с величественной походкой, с безмятежным, как пляж на закате, лицом, с которого не сходила лукавая, призывная полуулыбка, ростом на голову выше Захарки. Он два раза приглашал Симона к себе домой (новая пятикомнатная двухъярусная квартира на Садовом кольце), хотя это не принято между новыми русскими бизнесменами, живущими по принципу — мухи отдельно, котлеты отдельно, но уважил, пригласил, познакомил с супругой и с тремя пухлощекими пузырями, еще неопределенно какого пола, доказав этим поступком крайнюю степень сердечной приязни. О прелестной, пышнотелой Эльвире у многоопытного Бубона составилось мнение как о женщине, которая, даже если бы муженек не прилагал к этому стараний, все равно была бы постоянно беременной, ибо принадлежала к тем чувствительным особам (сейчас они почти повывелись, а в прежние годы именно в Прибалтике их было пруд пруди), коим, не случись рядом подходящего мужичонки, то и ветром надует. Уже при первом гостевании, когда винца попили изрядно, Симон-Бубон улучил минутку и по давней фартовой привычке в коридоре крепко прихватил красотку за литые бока. Дама лениво высвободилась из пылких объятий, укорила низким, бесстрастным голосом:
— Как можно, господин Барбье? Муж ведь у меня ревнивый до ужаса.
— Какой я тебе Барбье? Для тебя я просто Саня Бубон. Прости, Эля, голова закружилась. Сто лет такой грудяки не щупал.
От комплимента дама скромно потупилась.
— Уж как вам угодно, господин Бубон, но при муже неприлично.
Эльвира была в тот раз где-то на шестом месяце, что придавало ее невинному кокетству особую перчинку. Бубон вспомнил некстати свою милую Жанну, такую же отзывчивую на ласку, и беспричинно загрустил. Эльвира