Одиночество героя

— Хуже не будет.
…Оленька Серова задремала, угрелась под батареей, кажется, на минуту, а когда открыла глаза, увидела перед собой зобастую, страшную старуху с полотняной кошелкой в руке — то ли побирушка, то ли лесовичка, собравшаяся по грибы. Лампочка так же тускло раскачивалась под потолком, и она, Оленька, еще была живая, хотя уже без одного пальчика. Похоже, начиналось заражение — ладонь дергало, и волны жара летели в грудь. Дверь за собой старуха прикрыла.
— Ах ты сиротка наша несчастная! — из шамкающего жестяного рта жутко высверкнул ослепительно желтый клык. — Горюшко ты мое ненаглядное, что же с тобой делать?
— А что со мной делать? Ничего не надо делать. Вы, бабушка, убить меня пришли?
Зинаида опустилась на колени. В них что-то хрустнуло, будто сломалось. Установила кошелку и начала доставать из нее разные вещи: веревку, паклю, какие-то инструменты, керосиновую лампу. Все это в определенном порядке раскладывала вокруг себя.
— Убить не убить, доченька, но помучить придется. Ты ж сама виновата. Блажишь, норов кажешь. А какой может быть норов у такой славной девочки? Угождай хозяину — и больше ничего… Ну-ка, ляг, доченька, на спинку.
— Зачем, бабушка?
— Поудобнее будет. Ножки-ручки свяжу, чтобы не трепыхалась.
Не сознавая толком, что делает, Оленька послушно повалилась на пол. Понятно, что в облике старой, шепелявой громадины явилась за ней смерть, но сопротивляться не было сил.
Старуха спеленала ее по рукам и ногам тонкой бельевой веревкой. Потом неожиданно взгромоздилась на живот, поерзала всей тушей, угнездилась. В руке вспыхнули миниатюрные медные щипчики.
— С чего начнем, голубушка? — прогнусила заботливо. — С глазок либо с носика. Тебе чего жальче?
Сознание Оленьки забилось птичкой в клетке, но не гасло.
— Вы самый большой кошмар, какой мне когда-нибудь снился, — призналась она.
…Ровно в половине второго Миша Климов нажал компьютерную кнопку на двери лечебно-оздоровительной фирмы «Грезы». Машину (голубой «Корвет» с кодовыми номерами) оставил за углом, приткнув между двумя «мыльницами». Камуфляж на нем был самый примитивный: седые усишки в ниточку, две зубных пластины за щеками и белесый парик, пышный, закрывающий уши. Таким нехитрым способом он «постарел» лет на десять. Подходя к подъезду, изменил походку, ссутулился, чуть приволакивал ногу, окончательно вживясь в образ немолодого кабинетного пройдохи, больше привыкшего к бумагам, чем к гантелям. Одет скромно, но модно: кожаный куртяк, черные штаны, на ногах коричневая, на мощном каблуке «Саламандра».
В узком холле совершенно казенного вида, но с репродукцией «Махи обнаженной» на полстены из-за конторки вышел пожилой охранник в голубой униформе и, извинившись, деловито обшарил Климова с головы до ног. Что ж, нормальная мера предосторожности для любого учреждения культуры.
— Согласовано? — спросил охранник.
— Да, конечно. Но не знаю с кем. У вас какие тут порядки?
Охранник (родич Звонаря, бывший знатный токарь с Шарикоподшипникового) исполнял одновременно обязанности мажордома и привратника.
— Порядки известные, как везде. Пройдите в гостиную. Там напитки, музыка. Отдохнете, оглядитесь… позвольте вашу куртку.
Климов улыбался растерянно.
— Знаете, я первый раз… Нельзя ли сперва повидаться с хозяином?
— Отчего нельзя? У нас для гостя все можно. Счас сообщу об вашем желании.
Зашел за конторку, связался с кем-то по радиомикрофону.
— Николай Павлович, тут к вам посетитель… Обыкновенный, интеллигентный… Говорит, оробел… Хорошо, понял вас… — Повернулся к Климову: — По коридору до конца, там правая дверь, крайняя… Позвольте все же куртку? У нас положено раздеваться гостю.
Климов отдал куртку, кожаную визитку взял с собой.
Прежде чем идти к начальству, заглянул в гостиную. Обстановка располагающая. Бар, светомузыка, чарующий Газманов: «Москва, звонят колокола…», — и несколько парней, развалившихся в креслах. Ослепительная блондинка на карманном подиуме ублажала их чем-то вроде танца живота. Под газмановские колокола не очень ложилось, но блондинка справлялась. Она так самозабвенно извивалась, что у Климова, давно отлученного от женщин, защипало в глазах. Он помаячил в дверях и поскорее вернулся в коридор, продолговатый, как кишка. Здесь дежурили двое головорезов с автоматами. Они сидели на табуретках на солидном расстоянии друг от друга и повернули к нему головы, точно два сфинкса. В коридор выходило с десяток дверей: вероятно, те самые массажные кабинеты.
Климов с независимым видом, но сутулясь еще больше, прошествовал в конец коридора и, постучав, толкнул дверь в кабинет. В