Одиночество героя

гербом. Все можно было сделать проще, но контора иногда погружалась в эйфорию, по-прежнему ощущала себя могучей организацией, с цепкими щупальцами, запущенными во все уголки мира, и по инерции запутывала следы там, где давно уже не имело смысла ничего запутывать. В клинике Данилюка врачи, медсестры, персонал носили воинские звания и зарплату им платили из соответствующего фонда. Среди них преобладали специалисты высочайшего класса — хирурги, кардиологи, онкологи, — тоже, в сущности, отголосок советской традиции, когда все лучшее в интеллектуальной области так или иначе подгребалось к оборонке. Герасим Юрьевич знал, что в этой клинике он будет в большей безопасности, чем дома или где-нибудь еще.
Утром, до появления медсестры, Герасим Юрьевич совершил первый самостоятельный спуск с кровати, что далось ему нелегко. Он сходил в туалет (примыкающий прямо к палате) и вернулся обратно, но почувствовал себя так, будто слазил на Эльбрус: «Плохо, — сказал сам себе, — очень плохо, Герасим. Слишком легкая добыча для акул».
В начале восьмого, как обычно, заглянула дежурная медсестра (незнакомая), сунула ему под мышку градусник. Молоденькая — еще не проснулась. Минут через двадцать прибежала вторично. Градусник он уже посмотрел — 37,5. Медсестра проставила цифры на картонке, прикрепленной к спинке кровати.
— Как тебя зовут, сестренка?
— Леночка.
— Очень приятно, Леночка. Там жена должна подойти. Ее пропустят?
— Конечно, пропустят. На вас же постоянный пропуск. Отдыхайте, скоро завтрак привезут.
Теперь главное — дождаться Жанну. Как у всякого человека, профессионально играющего в орлянку со смертью, у полковника выработалось повышенное, звериное чутье на опасность. Прояснившееся сознание подсказывало, что сегодня они сделают попытку с ним расправиться. Словно по невидимой рации кто-то подал дружеский предупредительный сигнал. Он допускал, что это ложная тревога: боль, переутомление, физиологический и психическим спад и прочее, но все же… Он ничего не знал о ночных похождениях Климова, в этом случае его интуиция получила бы логическое обоснование.
Завтрак прикатила на коляске санитарка, пожилая женщина со сморщенным лицом, в грязном фартуке и, как положено, уже с утра слегка поддатая. Гречневая каша с куском трески, хлеб, чай.
— Неплохо, — одобрил Герасим Юрьевич, скосив глаза. — А говорили, что в больницах помирают от голода.
— Чего? — сразу надулась санитарка. — Это кто говорил-то? Клавка, что ли?
— Да нет, не Клавка. Так, слухи. Распускают враждебные элементы, недовольные режимом.
— Им чего ни дай, — поддержала санитарка, — все равно недовольны. И Клавка такая же. Третьего дня кошелку с продуктами волокла, согнулась в три погибели, как токо не совестно. Ей бы угомониться, дак нет, так и мелет поганым языком.
Полковник подтянулся повыше, чтобы приспособиться к тарелке, которую санитарка установила сбоку на тумбочке. Кое-как проглотил пару ложек каши, пожевал рыбки. Надо поесть, надо. Треска, приготовленная каким-то особым способом, растягивалась во рту и прилипала к зубам, как жвачка.
Санитарка с удовлетворением наблюдала, как он ест.
— На поправку пойдешь, — сказала она уверенно. — Токо не подавись.
— Передайте благодарность повару. Замечательная рыбка. Можно два часа жевать.
— Повара у нас нету, откуда повар. На пересменку готовим по очереди. Я бы Клавку близко к кухне не подпустила, дак нет, так и сидит у плиты.
Разбередив себя видением какой-то ненавистной Клавки, санитарка забрала у него недоеденное блюдо, чуть ли не вырвав из рук, бросила в поддон каталки — и отбыла восвояси. Но стакан чаю оставила.
Полковник открыл тумбочку, нашарил сигареты и зажигалку. Вертел в пальцах, не решаясь прикурить. Как-то подействует первая затяжка после пули в грудь. Но медлить не имело смысла. Если враг надвигается, хоть покурить напоследок. Против ожидания табачок пошел хорошо: не закашлялся, не поперхнулся. Голова чудно закружилась, будто на затылок опустилась комариная стайка.
Наконец появилась Жанна. Увидя жену, полковник разволновался. Родное, желанное лицо, всегда желанное. Улыбающееся, всегда улыбающееся. Когда Жанна плакала — бывало и по его вине, — тоже казалось, что улыбается. Все годы, после того, как они познакомились, Герасим Юрьевич был счастлив мыслью, что встретились, не разминулись. Так много мужчин не находят себе пары, мыкаются по жизни то с одной женщиной, то с другой, с кем попало, а ему повезло несказанно. Их брак, безусловно, заключен на небесах. Нет силы, которая может их разлучить, кроме смерти. Они оба знали это, и потому им не приходилось уверять друг друга во взаимной любви.