Одиночество героя

Герасим Юрьевич разворачивался медленно, будто собственное тело вдруг превратилось в тяжеленное бревно. Успел засечь, как из-за фургона выкатился паренек в бушлате, тоже с автоматом, юркий и неуловимый. Пока полковник поднимал налившуюся свинцом руку с пистолетом, паренек буквально рассек его очередью от плеча до поясницы. Очень обидно: почти отбился — и вот на тебе, нарвался на расторопного мальчонку, который, может, убивал-то первого в своей жизни человека. Падая, Герасим Юрьевич прикинул, что, хотя нашпигован свинцом под завязку (не меньше четырех пулек, а то и больше), но не утратил окончательно способности к движению. Автоматная очередь не вышибла из него дух, он по-прежнему контролировал ситуацию и лишь чрезмерно утомился от беспорядочной стрельбы. Он надеялся, что короткий отдых пойдет ему на пользу, поэтому закрыл глаза и растянулся в позе трупа.
Паренек-победитель, опустив автомат, с изумлением разглядывал поле боя, не понимая, как этот белый кокон, сползший с каталки, которого он подрезал точно так, как делают герои американских боевиков, успел наломать столько дров всего лишь за несколько мгновений. Замирая от горя, мальчик склонился над поверженным Лехой Боровским, человеком, которого боготворил, который взял его в банду и учил уму-разуму, и потрогал разбухший, с неровными краями, кровяной волдырь у Лехи на лбу. Удивительно! Как это все случилось? И если это случилось, то где же на свете справедливость?
От грустных раздумий юного бандита отвлек негромкий оклик:
— Эй, говнюк, повернись!
Он оглянулся — и оторопел. Только что подохший, расстрелянный старик почему-то ожил и пялился на него с земли двумя страшными, красноватыми фонариками глаз — но ведь такого не могло быть! И вон черная изюминка пистолета, проступающая из бинтов.
— Дяденька, не стреляйте, пожалуйста, — попросил мальчуган и в знак того, что у него нет дурных намерений, бросил автомат под ноги. Но полковник его даже не услышал. Поднять руку у него не хватило сил, но нажать на спуск удалось. Пуля угодила юному вояке в пах, он тоненько, как флейта, проголосил, и пополз по клумбе, загребая так, словно надеялся куда-то уплыть.
Герасим Юрьевич тут же впал в забытье, а когда очнулся много веков спустя, то увидел, что картина резко переменилась. Майский день, насыщенный стрельбой и смертью, сменился белым потолком и светлыми плавунцами металлических поверхностей. Его сознание ходило ходуном, и когда он попробовал его закрепить, привести в соответствие с телесной оболочкой, то с удивлением обнаружил, что тела, как такового, у него больше нет. Он не чувствовал ни рук, ни ног, и это было приятно, потому что вместе с исчезновением тела отодвинулись в далекое прошлое боль и страдание. Однако чудом сохраненная пульсация рассудка настоятельно предупреждала, что радоваться пока рановато.
Еще больше он насторожился, когда почти под самым потолком разглядел родное, единственное, милое лицо Жанны, с совершенно безмятежным сиянием глаз. Он спросил:
— Скажи, Жануля, я живой?
Ее губы не шевельнулись, но ответ он услышал:
— Ты не имеешь права умереть.
— Почему?
— Не бросай нас, Герасим, мы погибнем без тебя.
Качка усилилась и по-прежнему у него не было ни рук, ни ног, ни головы, зато возникло подозрительное жжение в том месте, где когда-то находилось сердце.
— Мне сделают операцию?
— Да, мой хороший. Ты выдержишь.
Чудно они разговаривали, оба молча.
— Но мне так уютно здесь, тепло, светло. Нигде ничего не болит. Я боюсь возвращаться.
— Разве ты больше не любишь нас? — спросила она в отчаянии. — Разве мы тебе надоели?
Толчок ответного чувства в нем оказался столь силен, что качели сознания разрушились, и последнее, что он увидел наяву, была улыбка счастья на прекрасном лице жены.

Игнат Кутуевич Жиров — упитанный человечище неопределенного возраста со своеобразной — отдельными кустами — растительностью на голове. Игнат Кутуевич не без основания гордился таким необычным устройством своего волосяного покрова, как особой метой, и редко причесывался, чтобы зря не тревожить черные кустики, торчащие в разные стороны наподобие рожек. Под стать рожкам необыкновенно выразительные, маслянистые, как вяленый чернослив, глаза, излучавшие невыносимую грусть. Наталкиваясь на эти умоляющие глаза, многие дамы из его окружения готовы были немедленно оказать любую услугу их обладателю, но Игнат Кутуевич не злоупотреблял их вниманием, он был политиком.