Одиночество героя

до крайности, услыша в голосе чугунного, непробиваемого Абдулки нотки страха.
— Что с тобой, абрек? Русскую свинью пожалел?
— Не пожалел, нет, — заторопился богатырь. — От него дух ледяной, как из могилы. Хотел наглые зенки выдавить, рука не поднялась. Правду говорю, бек, рука не поднялась.
— Он что-нибудь сказал?
— Сказал, да. Сказал, жалко тебя, дяденька. Меня ему жалко. Давай отпускать, а? Лучше нам будет.
— Ну-ка, приведи его в норму.
Абрек отцепил мальчика с крюка, перенес на дерматиновый лежак. Окатил водой из ковша, похлопал по щекам. Веки у Вити дрогнули, глаза открылись. В них сияла все та же голубая, безбрежная улыбка.
— А-а, опять вы, господа бандиты? Доброе утро.
Попытался подняться на лежаке повыше, локти подломились. Шалва пододвинул стул, сел напротив.
— Вспомнил, Витя, где отец?
— Ах, Гарий Хасимович, зачем вы так? Зачем губите простодушных? Грех великий. Вы по доброй воле лукавому служите, а дяденьку Абдулку сманили обманом. У него разум детский и душа наивная. Ему бы землю обихаживать, цветы сажать за оградкой, а он людей терзает. У него сердце кровоточит. Отправьте его домой, на солнышко, на природу. К жене с детками. Его Господь простит. Палача другого найдете. Их в Москве на каждом углу по десятку. Сегодня время рассады.
— Плохой мальчик, — прогудел сбоку абрек. — Совсем плохой. Давай не связываться, бек. Прошу тебя!
Шалва машинально загородил лицо ладонью, заслонился от голубого сияния. Опасался, что опять серая паутинка всплывет на глаза. Нет, обошлось.
— Последний раз спрашиваю, Витя. Где отец?
— Чей отец? Мой? Вам его не найти, Гарий Хасимович. Да и срок у вас почти весь вышел, чтобы искать. Скоро за вами придут.
— Кто придет?
— Не знаю точно. Но обязательно придут. Я слышу шаги.
Шалву озарила внезапная догадка.
— Уж не чумаки ли тебя подослали, Витюша?
Спросил — и тут же спохватился: почему чумаки? Он же сам распорядился доставить бледную поганку на дознание. Что-то с мозгами творится неладное, под черепом звон. Ничего удивительного. Безумие заразная штука, как грипп. От мальчонки к нему перетянулось. И не только к нему, даже Абдулку зацепило, у которого отродясь никаких мозгов не было.
— Дай-ка шило, — велел он абреку. — Голову ему подержи. У тебя рука не поднялась, у меня подымется.
Он принял единственно верное решение: ликвидировать очаг заразы.
Абдулка не посмел ослушаться, хотя по гримасам было видно, что затея ему не по душе. Это ему-то!
— Держи крепче, — прикрикнул Шалва.
Витя Старцев извивался, как червяк. Шалва придавил хрупкое тельце своей тушей, кольнул два раза шилом наугад, да все мимо, щеку проколол и бровь. Голубые светлячки ускользали от железного острия, точно два живых огня. Невероятно! Страх мохнатой лапкой коснулся мужественного сердца Гария Хасимовича. Вдобавок Абдулка жалобно ныл:
— Давай отпускать, хозяин. Мочи нет…
Шалва ткнул ему в зубы кулак с зажатым шилом, тот даже не почувствовал. Только костяшки пальцев себе рассадил. Внезапно Шалва ощутил, что рутинная процедура усмирения сморчка переросла в некое ритуальное действо, имеющее глубокий этический смысл. Отступать нельзя, некуда отступать.
— Ты-ы! — заорал на Абдулку. — Сомлел, как баба! Мало мы их передавили, белобрысых ваньков? Очко заиграло? Возьми себя в руки, абрек. Не позорься.
— Передавили много, — отерев кровь с губ, возразил Абдулка. — И еще передавим. Но не таких. Этот совсем плохой. От него вред будет. Отпускать надо.
Мальчик притих, слушая перебранку. Следил за рукой Шалвы. Изуродованное лицо, в синяках, дырках и кровяных подтеках, по-прежнему хранило внимательную, доброжелательную улыбку. Сияли на нем голубые, речные оконца.
Шалва приподнялся, уселся покрепче на его животе.
— Кем себя вообразил, Витя? Героем? Мучеником? Не заблуждайся. Среди вас нет героев, а может, и не было никогда. Вся ваша страна — бродячее скопище пьяниц и дебилов. Только и ждете, под какое ярмо сунуть шею. Ну, что скажешь?
Витя мягко ответил:
— Гарий Хасимович, не бойтесь. Судить вас буду не я. Но смерть моя за вами побежит.
Шалва обрадовался. Надоумил, гаденыш!
— Говори, где отец?!
Витя улыбался.
— Сцена из третьего акта: допрос партизана. Вы хороший актер, Гарий Хасимович.
— Ах, актер!
Размахнулся и сквозь наплывающую дурноту всадил шило мальчику в грудь, туда, где сердце. С такой силой, показалось, половину рукоятки погрузил… Второй раз ударить не успел. Абдулка смахнул его с лежака на пол. Гарий Хасимович глазам своим не поверил.
— Ты?! На меня?! Посмел?! Собака!
Могучее тело абрека