Одиссея полковника Строганова. Трилогия

поглаживая животину и почесывая у него за ушами. – Васька? Нет, слишком банально! Я знавал одного твоего дальнего родственника, Флинтом звали – так его подлый Нельсон отравил. Флинтом ты не будешь, плохие ассоциации с тем погибшим на «Баунти» котом. Хочешь быть Самсоном? А почему бы и нет! Самсон, кискис! Пойдем к солнцу и свету, мой Самсон, один раз, так и быть, я накормлю тебя.
Уже наверху Сергей швырнул на палубу засохший кусок вяленой козлятины.
– Но больше подачек не жди, их не будет, нам самим есть нечего. Водой напою, но кормиться будешь сам! Прислушайся, крысы и мыши в трюме так и шебаршат! Нюхай. Ищи дичь.
Кот оказался забавным. Он обошел все закоулки корвета, устроил погоню за местными грызунами, поточил когти о мачты, познакомился с каждым членом экипажа. Мурлыка довольно быстро освоился на корабле и вскоре почувствовал себя полным его хозяином. Судно пришлось ему по нраву. Самсон, будучи старым морским волком, не испытывал приступов морской болезни, качка средней силы не оказывала на него ни малейшего влияния. У кота даже аппетит не портился! Во время сильной качки он даже усиливал охоту на грызунов. Кот яростно гонял по судну крыс, ошалевших от морской болезни. Самсону было начхать на качку, а вот Строганов, наоборот, лежал пластом. Его мутило, как беременную девицу, страдающую токсикозом.
В этих мучениях Серега был не одинок, вся туземная часть экипажа составляла компанию полковнику, равномерно распределившись вдоль бортов, страдая и пугая криками и стонами морских обитателей. Ротмистр посмеивался, глядя на их мучения, юнга сочувствовал, а казак матерился и отпускал плоские шуточки по адресу сухопутных крыс. В такие минуты Строганов жалел, что до сей поры никто не смог вздернуть на рее этого одноухого пирата.
В перерывах между вахтами, во время отдыха от любовных утех надо было чемто себя занять, организовать досуг. Старый ротмистр обычно с наслаждением перебирал драгоценности. Он рылся в ящиках, сундуках, примерял дорогую одежду, короны, перстни, бусы и был похож на новогоднюю елку, которую детишки наряжают к празднику, напоминал модницу, не знающую чувства меры и обвешавшую себя блестящими безделушками. Но те вещицы, которые примерял старик, были подлинными драгоценностями. Степанов блаженствовал, представляя свое триумфальное возвращение на Родину.
Еще бы, сослали его, как какогото жулика или бродягу, на край земли, вышвырнули из цивилизованной жизни, из высшего света, разорили. А он воскрес, восстал из пепла, как птица феникс! Он еще покажет кузькину мать этим жалким соседям, которые присвоили его земли и имение. Вот будет потеха, если для устрашения заявиться в родной уезд всей этой колоритной ватагой, вооруженной до зубов! От одних только разнузданных шуток казачка все эти аристократишки попадают в обморок. Никому не поздоровится. Этот Худойконь будет похлеще Стеньки Разина и Емельки Пугачева, вместе взятых! Можно от души покутить, побуянить, покуролесить на российских просторах! Знай наших, Родинамать!
Казак, ничего не ведая о далеко идущих планах Степанова, много пил, а затем принимался петь долгие казачьи песни. Если он был весел, то пускался в пляс, заставляя женщин составлять ему компанию.
Худойконь обучал туземок водить хороводы, танцевать «барыню», шел, обнявшись с Шавэ, по палубе в присядку, выдавал такие коленца, что срывал аплодисменты полковника и юнги. Казак, человек простого склада, высокими идеями себя не обременял, пел себе и пел, плясал и плясал. В общем, веселил себя и всю честную компанию.
Ипполита этими танцульками было не удивить, он погружался в мечты о светлом будущем (любимое занятие россиян во все времена), о мести всем своим обидчикам (еще одно русское хобби).
Юнга в свободные минуты фехтовал, учил русский и грустил. Он смотрел вдаль, в ту сторону, где, как он предполагал, должна находиться его любимая Франция, которая сейчас далекодалеко. Он размышлял о судьбе матери и младших сестер. Как они там? Ведь он был единственным кормильцем семьи, а жалованье, выплаченное вперед перед кругосветным плаванием, скорее всего, давно истрачено. На что живет его семья? Гийом скучал по клочку земли, на котором стояла их хибара, по старому винограднику, по запущенному саду. Он остро переживал затянувшуюся разлуку с родными. Тоска грызла его душу и никак не желала отпускать. Француз был молод и необразован, поэтому не знал, как называется эта тоска, но если бы он спросил у полковника, то Серж сказал бы ему, что это, конечно, была ностальгия.
Аборигены не скучали и не тосковали. У некоторых из них на месте родного острова теперь бушевал вулкан, а другие искренне радовались, что не голодают, у них добрые хозяева, они не находятся в сексуальном