Одиссея полковника Строганова. Трилогия

сильно качнуло на волне, и большая тяжелая рама с грохотом упала, холст с изображением гор порвался, а великолепная позолоченная рама треснула. Строганов взял картину в руки и внимательно принялся изучать неразборчивую подпись мастера, но ничего не смог разобрать.
Тогда Сергей вооружился увеличительной линзой от подзорной трубы, зажег свечу и, взобравшись на стул, начал внимательно всматриваться в другие подписи авторов на полотнах. Вскоре он чуть не упал со стула, шокированный своими открытиями. Первая подпись читалась как Рубенс! На второй – Рембрандт! Далее Гойя! Веласкес! Дрожащими руками Строганов вытер взмокший лоб, поставил свечу в подсвечник, наполнил бокал ядреным можжевеловым джином и выпил для успокоения нервов. Не может этого быть, потому что быть этого просто не может. Картины висят без защитных стекол, без сигнализации, без системы пожаротушения, этот корабль систематически обстреливал противник! Он ведь мог случайно повредить эти бесценные шедевры мировой живописи! Что делать, как обезопасить и спасти их от гибели?
Чтобы убедиться еще раз в своей правоте, Строганов вновь забрался на стул и проверил, не подвели ли его глаза? Нет, действительно, Рубенс, а далее, кроме уже опознанных, еще Ван Дейк, Эль Греко, и два имени написаны неразборчиво. Возможно, это тоже великие мастера, просто Сержу не хватало эрудиции, чтобы понять, о ком идет речь. А может, и не совсем великие, потому как художников было много, признание получили сотни, великими стали единицы. Но большинство из них вообще умерли в нищете, канули в лету, остались в безвестности, как будто и не было их на земле. Черт подери! Но ведь некоторые из этих полотен уж точно шедевры!
В памяти полковника всплывало чтото неуловимо знакомое еще с курсантских времен, когда он часто посещал с экскурсиями музеи и картинные галереи, а готовя реферат по истории искусства, перелопатил десятки альбомов и каталогов.
Строганов стоял со свечой в руках, словно восковая статуя в музее мадам Тюссо. Невероятно! Каюты на пиратской посудине были увешаны гравюрами, эстампами, картинами выдающихся голландских, французских, испанских и итальянских мастеров! Теперь Сергей был готов поклясться, что это полотно с голой теткой, развалившейся на просторном ложе, действительно похоже на работы кисти Рубенса!
– Похоже на Рубенса? – произнес Сергей вслух, как бы советуясь сам с собой. – Почему бы и нет?
– А кто это? – задал наивный вопрос внезапно появившийся в дверях Худойконь, который услышал рассуждения полковника. – Что за Рубельнс?
– Художник, – ответил Строганов и поправил казака: – Фамилия у него нерусская – Рубенс.
– Наверное, старинная штучка этот рисунок. Занятно намалевал иностранец. Но вот этого мужика на коне ктото неудачно изобразил. Как он держится в седле? И ноги в стременах согнуты както нелепо.
– Возможно, это работа Веласкеса, – покачал с сомнением головой Строганов, думая о своем. – Позапрошлый век.
– Хороший под дворянином конь, а самто он больно уж тщедушный. За такого коня дюжину холопов можно отдать! А всадник только портит всю красоту. А эта картина зачем тут?
Кузьма ткнул грязным пальцем в портрет, на котором была изображена аристократка средних лет, утопающая в пене кружев, и едва не продрал холст грязным длинным ногтем.
– Эй, аккуратнее, не арбузы щупаешь! Варвар! – возмутился Сергей. Он наклонился и с трудом разобрал надпись. – Кажется, это Гойя. Тысяча семьсот восемьдесят седьмой год, судя по надписи.
– Аа, – разочарованно пробормотал казачий атаман. – Современная мазня, кому она нужна! Дрянная работа! То ли дело твой Рубель, чувствуется работа толкового мастера прошлых веков! Баба больно дородная, настоящая красавица. В ней живого веса на шесть пудов! Такой только рожать да рожать гарных казаков. Красивая вещица! Граф, будь добр, повесь ее в мою каюту.
Худойконь тоже словно прозрел и, наконец, заметил, что на стенах каюты висят картины, а на них изображены женщины, оружие, пиршества.
– Живой вес! Рожать казачков! Ну, ты сказал! – поразился Сергей столь простодушной и наивной оценке гениальной живописи. – Хрен тебе, а не Рубенс! Живой вес ему подавай, выбрал полотно, как окорок в мясной лавке! Это же искусство!
– А что, я бы с такой бабой в баньке побаловался! Главное дело, полок пошире, печку пожарче и кваску побольше. Я бы ее так попарил! Живой бы не ушла! – воскликнул атаман и вышел из кубрика.
– Помрешь, развратник! Такая пышка тебя самого загоняет! – возразил Строганов ему вдогонку. – Не буду я ничего к тебе в кубрик перевешивать, мне эта тетка самому нравится.
Если бы Худойконь знал, сколько будут стоить эти картины и гравюры лет этак через двести, то давнымдавно сам снял