Одна на двоих жизнь

в тепле и будто даже усиливается. Ты мягко улыбаешься, когда мне удается сжать твою ладонь, садишься на краешек каталки.
— Помнишь, как-то ты сильно порезал руку? Шел десятый день после смерти мамы, ты случайно разбил ее любимую вазу с зимними цветами.
Помню, я ведь разревелся тогда, как ребенок. Пытался собрать осколки, чтобы склеить, будто это вернет и маму. А когда заметил порез на ладони, натекла уже целая лужица крови, я в ней весь был испачкан. Взглянул на руку, а там оголенное, уже не кровящее мясо.
— Я грохнулся в обморок.
— Помнишь свои ощущения в тот момент?
Сжимаю твою руку и старательно припоминаю, игнорируя озноб и боль. Было… странно. Меня будто обложили со всех сторон серыми ватными подушками, я упал в них и перестал чувствовать, хотя видел твое испуганное лицо и даже слышал ободряющие, успокаивающие слова, которые ты бормотал, перетаскивая меня на диван, устраивая на подушках. Ты не ругался из-за вазы, а кроме тебя, ругать меня было уже некому. Мы ведь остались одни.
— Помню.
— Дан, послушай. Я так старался, так старался держать тебя в стороне от всего этого! Но ничего не вышло, они добрались до тебя и, возможно, будут пытаться получить силой ту информацию, о которой ты не имеешь понятия. Ты меня понимаешь?
Господи, что творится? Ты… я никогда не видел тебя в таком отчаянии, никогда не видел такого страдания на твоем лице. Это из-за меня, Корд? Не надо, не терзайся, ты не виноват!
— Я понимаю, не переживай.
Ты всегда был моим кумиром. Из нас двоих тебе достались все таланты, ты был гордостью родителей, и моей гордостью. Я хвастался своим старшим братом, я равнялся на тебя, я бы душу продал, чтобы хоть чуточку быть на тебя похожим. Брат…
— Дан, если тебя начнут пытать, просто потеряй сознание. Вспомни свои ощущения. Просто отключись, ладно?
— Зачем?
— Так нужно, — и после продолжительного молчания, — так я смогу помочь тебе. Нам обоим.
Глава 20
Больше всего меня беспокоят яркие лампы. Из целой массы неприятных ощущений только слепящий свет мешает мне окончательно вырубиться. Сотрясающий тело озноб как-то неожиданно превратился в жар, боль оставила в покое бок и голодным псом вцепилась в ногу, я скинул одеяло и теперь лежу под этими долбанными лампами в разодранной серой рубахе и рваных штанах.
— Ай-яй-яй, мистер, — качает головой уже знакомая мне женщина, — зачем же тревожить раны, вы и так совсем слабы.
Она поднимает одеяло и накрывает меня.
— Жарко, дайте воды.
Некоторое время она напряженно молчит, потом признается:
— Мне запрещено давать вам воду.
— Понятно, пытки уже начались.
Она не отвечает, только поправляет и без того идеально лежащее одеяло. Она мне сочувствует.
Спустя минуту слышится мягкий шелест отъезжающей в сторону двери бокса.
— А, вам уже лучше, Райт?
Мой мучитель появляется в поле зрения, перекрывая свет, давая измученным глазам отдых. У меня нет сил вглядываться в его лицо, запоминать черты, мне хочется просто исчезнуть. Чтобы меня не было. Чтобы мне не пришлось пройти через пытки. Я ждал их, когда соглашался стать заложником террористов, и я почти уверился, что страшная судьба миновала меня, когда встретился с Верой. Теперь я лежу прикованный, и страшный призрак боли мерещится мне в наклонившемся человеке.
— Сестра, приготовьте инструмент.
Господи, помоги мне вынести!
Кончиком языка касаюсь имплантата с пиралгезином и… вспоминаю твои слова.
— Мистер Райт, не прикидывайтесь бревном, я вижу, вы не спите.
Приходится открыть глаза.
— Чего тебе надо?
— Вы настроились на диалог? Время не ждет, ваши ответы на мои вопросы могут решить судьбу империи, поэтому советую напрячь память и рассказать мне все, что вспомните. В противном случае…
— А если я ничего не знаю?
— Я определенно пойму, если вы соврете. Эти маленькие электроды дадут мне знать, когда вы захотите утаить от меня нечто важное.
Чтоб его! Как назло голова не соображает, тело отказывается работать в форсажном режиме, от напряжения ломота разливается по всем мышцам.
— Скажите, Райт, вы никогда не завидовали брату? Нет?
— Пошел ты на хрен!
— Какой предсказуемый ответ. Значит, все-таки завидовали. Оно и понятно: выпускник академии, сразу зачисленный в элитный полк, и вы – едва осиливший кадетский корпус и летные курсы, прозябающий в дальних от столицы гарнизонах. В этом есть какая-то несправедливость, особенно острая оттого, что брат не посвящал вас в свои дела.
Снова прикрываю глаза, видеть черный силуэт в ореоле белого электрического огня невыносимо. Все мысли сосредоточены в ожидании вопросов, в ожидании пыток, чего-то