Опасная тихоня

в городе родни до черта, правда, я мало с кем общаюсь и представляю, чего они про меня наговорят, буде кому придет в голову расспросить обо мне: нелюдимая, замкнутая, неприветливая, бр-р…
А что там за делишки у Веньки с мадам Пашковой? Что-то мне не понравились их секреты. Как бы разузнать, за чьи языки они опасаются, когда речь заходит о тех, что должны молчать, но гарантировать этого Венька не может. А авгиевы конюшни, которые невозможно расчистить с помощью пылесоса? Докурив сигарету, я спустила окурок в унитаз и опять взялась за телефон. Снова пообщалась с автоответчиком, скрипнула зубами и отправилась спать, если, конечно, мое тревожное ночное времяпрепровождение на диване можно назвать сном: Около двух часов ночи я еще раз покурила и позвонила Богаевской. Ничего нового я не услышала, все то же самое. Положила трубку, подумала и… решилась. Я выполнила просьбу автоответчика, продиктовав сообщение следующего содержания:
— Я — Капитолина Алтаева и звоню из вашего родного города. Позавчера мы с вами разговаривали там в гостинице, и я не думаю, что вы об этом забыли. Я догадываюсь, почему вы уехали позавчера и почему вы уехали пятнадцать лет назад. Вы, наверное, считаете, что это ваше личное дело, но это не так. Попробуйте вспомнить Наташу Русакову, она училась с вами в одном училище, и уже пятнадцать лет о ней никто ничего не знает.

Я плюнула на перспективу получить очередной выговор от Веньки и с утра отправилась к Радомысловой. Когда она приоткрыла дверь, как и накануне предусмотрительно взятую на цепочку, на лице у нее было удивление.
— Опять вы? — спросила она и укоризненно покачала головой. — Честное слово, я сказала вам все, что знала.
Не знаю, каким чувством: шестым или седьмым, но я уловила в ней некую перемену. Это трудно объяснить, но еще вчера она встречала меня совсем по-другому. И дело не в том, что поначалу она не знала, с какой именно целью я пожаловала, а в чем-то ином… Глаза ее, накануне такие ясные, словно спрятались от меня тонкими слюдяными шорами старческой поволоки.
— Ну проходите, не в дверях же вам стоять. — Она отступила в глубь прихожей, предварительно вынув из паза дверную цепочку.
Я вошла и только теперь услышала робкие звуки: кто-то играл гаммы на пианино. Похоже, у Радомысловой была ученица. Может, та, что вчера, может, другая.
— Извините меня, пожалуйста, за то, что отрываю вас от занятий, — пробормотала я. — Я всего лишь хотела кое-что уточнить.
— Слушаю вас, — сухо сказала Радомыслова. В ее голосе тоже присутствовали новые нотки, и хотя слух у меня не очень музыкальный, ручаюсь, это были нотки враждебности. Не явной, вызывающей, а скрытой, свидетельствующей о том, что твой собеседник ушел в глухую оборону. В таких случаях, сколько ни наскакивай, ничего не добьешься, разве что лоб разобьешь о выставленный впереди щит.
— Вы сказали, что отец Богаевской окончательно спился. Это значит, что он умер, я правильно поняла?
— Правильно, — холодно кивнула она.
— А есть ли у них в городе еще какие-нибудь родственники?
— Понятия не имею, — ответила она, — мы были не в таких отношениях, чтобы я это знала. — Она поджала губы и выжидательно посмотрела на меня. А из комнаты, хрипло мяукнув, будто на помощь хозяйке, явился рыжий кот, который замер в нескольких шагах от двери и немедленно навел на меня свои янтарные глаза. В них, кстати сказать, тоже была враждебность.
— По крайней мере, вы хотя бы можете мне назвать адрес Богаевских. Улица Рылеева, это мне известно, а дом, квартира?
Наверное, она собиралась буркнуть что-нибудь типа «не помню», но все-таки медленно произнесла:
— Дом, в котором химчистка. Первый подъезд, третий этаж, квартира слева.
— Большое спасибо, — поблагодарила я. Радомыслова молча распахнула передо мной дверь, и я вышла, чувствуя себя не совсем в своей тарелке. По большому счету Радомыслова мне понравилась, а потому ее сегодняшняя суровость не прибавляла мне оптимизма. Несмотря на свою профессию, предполагающую наличие некоего непрошибаемого панциря, я всегда болезненно переживаю, когда мне дают понять, что я не ко двору.
Сбежав по ступенькам привычно пыльной лестницы, я вышла из дома и направилась к автобусной остановке. Не знаю, что меня заставило обернуться, но я посмотрела на окно комнаты Радомысловой и увидела, как в нем нервно дернулась штора. Без сомнения, меня провожали тяжелым тревожным взглядом. Что изменилось, что произошло со старой учительницей Елены Богаевской со вчерашнего дня?

Дом по улице Рылеева с химчисткой внизу — как раз возле остановки,