Опасная тихоня

того, как было бы замечательно, если бы головы женщин имели счастливое свойство отстегиваться непосредственно перед «этим» и пристегиваться — соответственно уже после. По его мнению, такая модернизация существенно упростила бы процедуру как самого соблазнения, так и последующего благополучного избавления от объекта этого соблазнения, и очень печалился из-за технической невозможности осуществления своего эпохального проекта. М-да, давненько это было, сколько воды утекло с тех пор… Пару месяцев назад я случайно встретила автора так и не осуществленного «ноу-хау» возле аптеки. Выглядел он изрядно полинявшим и горестно жаловался на серьезные проблемы по части урологии. И о своем главном сокровище отозвался с печальным вздохом: «Был детородный, стал водопроводный». Ну да ладно, не о нем речь.
Валентин, к моему неудовольствию, все-таки пару раз щелкнул фотоаппаратом и только после этого меня поприветствовал.
— Давно ждешь? — спросила я.
— Пять минут, — улыбнулся Валентин и повесил камеру на плечо поверх старого дубленого полушубка, который он носит зимой, сколько его помню. Черт знает что за жизнь у нас такая, ну почему, спрашивается, такой отличный мужик одет абы как? Ведь пашет как проклятый, а едва концы с концами сводит.
— Пять минут — это еще ничего, — успокоилась я. Не люблю заставлять кого-либо долго ждать. — Так что там у тебя случилось?
— Торопишься? — осведомился Валентин.
— Да не то чтобы… — уклончиво ответствовала я. — Но вообще-то… Ты же знаешь, что я сейчас вроде как при должности…
— Вот из-за этой самой должности я к тебе и обращаюсь, — загадочно молвил Валентин, сунул руку за пазуху, что-то вынул из овчинного нутра и сунул мне в руку. — На, смотри.
Оказалось, что это фотография. Судя по всему, Валентин ее переснял так же, как прежде, по моей просьбе, Наташину. Причем сам оригинал был достаточно древним и измятым, потому что я рассмотрела на переснятом снимке характерные полоски заломов. Меня взяло недоумение: с чего это Валентин подсунул мне фотографию какой-то пьяной компании? А на снимке четыре мужика и баба, почему-то завернутые в простыни, сидели за столом, заставленным бутылками.
— Ну и что? — тупо спросила я.
— Посмотри повнимательнее, — интригующе сказал Валентин.
Я опять принялась рассматривать снимок. Ну и что? Подумаешь, какой-то фривольный междусобойчик, кого теперь этим удивишь? Сидят они, похоже, в бане, потому и в простынях. Лица рассмотреть трудно, поскольку один из мужиков в момент съемки отвернулся, еще двое уткнулись в рюмки, зато тот, что в центре, тот, у которого на руках сидела молодая бабенка с блаженным лицом пьяной дурочки, кого-то мне здорово напоминал.
— Пашков! — воскликнула я и ошалело уставилась на Валентина.
— Вот именно, — кивнул он. — Я ведь, когда переснимал это дело, понятия не имел, а позавчера, когда его по телевизору увидел, чувствую, рожа какая-то знакомая — у меня же профессиональная память на лица, — и сообразил. Потом еще сличил с плакатами, которые по городу развешаны — я ведь на них раньше-то не обращал внимания, — смотрю, точно — Пашков.
Я все еще пялилась на фотографию:
— А откуда она у тебя вообще взялась?
— О, это история, — усмехнулся Валентин, — соседка моя, Люська, привела какую-то свою подружку ханыжного вида, если честно. Говорит:
Семеныч, тебе халтура. Все знают, что я подрабатываю по мере возможности. Ну а эта подружка сунула мне старую фотографию, желтую всю, измятую, черт ее знает где она ее хранила. Ну и, значит, попросила сделать несколько копий. Ладно, говорю, сделаю, и цену свою назвал. Она сразу скривилась, мол, дорого, нельзя ли подешевле, а куда дешевле, когда я и так чуть не в два раза меньше, чем в фотоателье, беру, иначе ко мне просто никто не пойдет. Хотел я ее наладить, а потом все-таки согласился, думаю, черт с ней, сделаю. Из-за Люськи, из-за соседки, чтоб она не подумала, что я жлоб какой-нибудь, а то чуть что, моя к ней бегает то за солью, то еще за чем. Ну, сделал я ей штук десять копий, Люськина подружка мне заплатила, сколько наскребла, и мы разошлись, как в море корабли. А эта фотография получилась не очень качественная, поэтому я ее не отдал ей, хотел выбросить… Короче, она как-то затесалась среди снимков, которые я делал для газеты.
Я снова вгляделась в лицо молодого Пашкова с бабенкой на коленях. Кстати, «бабенка» это еще громко сказано, точнее было бы назвать девчонкой — ну, лет семнадцать-восемнадцать от силы.
— И что ты обо всем этом думаешь? — поинтересовалась я у Валентина.
— Честно говоря, мне до этого… Ну, сама понимаешь. Только… Ах да, я же кое-что забыл. Так вот, эта баба, которая приносила фотографию,