Опасная тихоня

с два! Навыдумывала себе, да ты и себя-то выдумала… Я — такая, я — сякая, я — независимая, я — свободная, и заблудилась в трех соснах! А ведь ты совершенно нормальная баба, и, если бы ты могла хоть на время отключать свою голову, замусоренную всякими ненужными теориями, тебе бы вообще цены не было!
Я невольно заслушалась: Ледовский, упрекавший меня в склонности к излишнему теоретизированию, кого-то мне живо напоминал, особенно в части целесообразности «временного отключения» моей головы. Ну да, конечно же, одного заслуженного ветерана любовного фронта.
— Ты же, ты же… — запальчиво продолжал чихвостить меня Ледовский. — Да ты просто экспериментируешь на себе и людях, которым ты не безразлична!..
— Ага, — устало подхватила я, — но это только в связи с острой нехваткой подопытных кроликов, вот если бы их хватало…
Ледовский разозлился не на шутку, в жизни не видела его таким. Собственно, я и сейчас его не видела — в кромешной темноте, — но по интонации улавливала, что он почти взбешен:
— Вот ответ, достойный Капитолины Алтаевой! Твоя манера: все серьезное низвести до идиотских шуточек, накрутить вокруг этого словечек и превратить в клоунаду, а какую-нибудь чепуху, пустяковину раздуть до вселенских масштабов! Знаешь, знаешь… да тебе даже жить некогда за твоими бессмысленными поисками смысла…
Черт возьми, в чем-то он, конечно, был прав, но, простите за тавтологию, прав на эту правоту у него нет. Даже если я и схожу с ума, это исключительно мое личное дело, по крайней мере до тех пор, пока я ни на кого не бросаюсь. Вот на Ледовского, между прочим, я не бросалась» он сам ко мне пришел и теперь обвиняет во всех смертных грехах! Главное, непонятно, с чего он так раскочегарился? Неужели только из-за того, что я ушла из больницы под расписку? Ладно, послушаем, что он еще наболтает.
А Ледовский наболтал следующее (в дополнение к уже сказанному):
— А самое ужасное в тебе знаешь что?
— Ну что, что? — Пусть уже выскажется до конца, если ему так хочется!
— А самое главное, что ты из кожи вон лезешь, чтобы казаться хуже, чем ты есть на самом деле! Ты словно заявляешь: мой принцип — не иметь никаких принципов. Что, например, ты собираешься делать дальше? Продолжать участвовать в предвыборной кампании Пашкова?
— А тебе какая разница? — немедленно огрызнулась я.
— Да такая, что тебе там больше нечего делать, потому что это не игрушки, если ты еще не поняла! Отойди в сторону и не суйся. Слишком большой риск, в твоем случае еще и совершенно неоправданный. Что тебе этот Пашков? Только не говори, что тебе близки его идеалы, я прекрасно знаю: с идеалами у тебя напряженка. А значит, ты просто ищешь приключений на свою голову и уже нашла, причем в самом прямом смысле.
Ну наконец-то выяснилось, с чего он вдруг на меня взъелся! Все дело в том, что я согласилась участвовать в предвыборной кампании Пашкова, не спросив его совета.
— Это мое дело, мое, — отрезала я, — даже если я действительно ищу приключений, это касается только меня и никого более. — Он попытался возразить, но я не позволила, хватит с него уже того, что он успел мне наговорить. — И еще… Откровенность за откровенность: если я действительно такая, какой ты меня тут изобразил, зачем тебе тратить на меня свое драгоценное время, особенно если учесть, что я тебя об этом не просила?
— Ax, так я тебе уже надоел? — вспыхнул Ледовский. Думаю, что вспыхнул, в точности утверждать не могу, в темноте ведь таких подробностей не рассмотреть.
Я ничего не ответила, только снова взобралась на диван с ногами и уставилась в окно, за которым зависла тусклая печальная луна.
Дедовский присел рядом и спросил:
— Что, неважно себя чувствуешь?
— Просто хочу спать, — произнесла я как можно нейтральнее, дабы он не счел мои слова слишком откровенным намеком на то, что ему пора отчаливать. — Устала, я всего лишь устала…
Он нашел в темноте мою руку, легонько сжал и примирительно сказал:
— Ну, извини за то, что я тебе тут наболтал, черт его знает… Я приехал в больницу, чтобы тебя проведать, привез фрукты, а мне говорят: она выписалась под расписку… Да, я же эти фрукты в машине забыл, сейчас принесу…
— Не стоит. — Я покачала головой. Дедовский поднялся с дивана:
— Ну ладно, тогда отдыхай, а я пошел. Завтра позвоню, узнаю, как у тебя дела. И все-таки зря ты ушла из больницы…
Я проводила его до двери, и, прежде чем уйти, он успел выдать еще одну сентенцию:
— Ив самом деле, чего я к тебе так привязался, понять не могу…
Дедовский кривил душой. Не думаю, чтобы в свои сорок лет он еще не открыл элементарный, в принципе, закон, гласящий: «Если хочешь кого-то удержать возле себя, отпусти его на все четыре стороны».