Операция «Феникс»

работами интересуется иностранная разведка. Он понятия не имел, что у Кларка в обычной канцелярской папке на него собрано целое досье. В этой папке есть и его фотографии: вот прогуливается по Москве, вот садится в машину, вот выходит из подъезда дома. Здесь же хранится, детальное описание его характера, привычек, характеристика его друзей, знакомых, жены, родственников. Не упущено ничего — даже такие пустяки, как сорт сигарет, которые он курит.
Часть этой информации была выужена Рудником из бесед с Матвеевой, другая часть кропотливо собиралась сначала Маккензи, а затем Кушницем. Им удалось установить напротив квартиры Смелякова сверхчувствительную аппаратуру, которая записывала человеческую речь, расшифровывая вибрацию оконных стёкол.
Если бы кто-нибудь сказал об этом Смелякову, он наверное, поднял бы такого человека на смех. Всякая «шпиономания», как он называл превентивные меры обеспечения секретности, вызывала у него лишь раздражение. Хотя он понимал, конечно, что эти меры необходимы.
Смеляков любил излагать свои взгляды работавшей в лаборатории молодёжи. Здесь его суждения становились категорическими, резкими, парадоксальными.
— Научиться думать неортодоксально, — повторял он, — значит, преодолеть главное несчастье человека: инертность мышления. Человек, который мыслит ортодоксально, никогда не сможет стать учёным.
Смеляков был популярной фигурой особенно среди студенческой молодёжи крупного вуза, где он преподавал. Среди учёных он был известен как ярый приверженец гипотезы энергетической инверсии.
— Вот дело, которому стоит посвятить жизнь! — любил повторять он. — Это будет открытие, перед которым померкнет открытие ядерной энергии.
Многие считали увлечение этой гипотезой чудачеством, другие восхищались смелостью и убедительностью доводов Смелякова.
В тот вечер Смеляков возвращался домой пешком. Впереди — ни заседаний, ни совещаний, ни визитов. Сегодняшний вечер Смеляков был предоставлен самому и мог предаться раздумьям о смысле жизни, как шутливо называл он свои вечерние прогулки. Жил Смеляков на Песчаной, и до дому было не больше двадцати минут хода. Он любил эти вечерние прогулки и был уверен, что именно во время них пришли в голову самые удачные идеи. Он вспомнил, что формула сверхпрочного сплава пришла ему в голову тоже здесь, на Песчаной.
Дома жена сообщила, что на рабочем столе его ждёт с заграничным штемпелем. Это был толстый пакет, — накрест перетянутый шпагатом. В левом верхнем углу марки с изображением английской королевы. Обратный адрес свидетельствовал о том, что пакет пришёл из Лондона.
Сколько Смеляков ни напрягал память, он не мог вспомнить, чтобы в Лондоне у него были знакомые. Были в Берлине, Париже, Праге, Будапеште. Но в Лондоне… Кто бы это мог быть?
Смеляков перерезал шпагат, взломал сургучные печати. Внутри оказалась голубая папка с научными журналами на английском языке, с вырезками и толстыми ротаторными брошюрами. Сверху этих материалов лежало отпечатанное на машинке с мелким шрифтом письмо.

«Дорогой сэр! — прочёл Смеляков и усмехнулся. Непривычное обращение резануло слух. — Возможно, Вы сочтёте мой поступок экстравагантным, к Вам обращается совершенно незнакомый человек. Надеюсь, я, как Ваш коллега, имею моральное право написать Вам это письмо. Дело в том, что вот уже много лет по материалам русской научной периодики я слежу за Вашей деятельностью учёного, за Вашими работами, в частности, в области теории энергетической инверсии. Пользуюсь случаем, чтобы выразить Вам своё восхищение и уважение. Смелость и новизна Ваших идей не может не вдохновлять на научный поиск.
Буду признательна, если Вы найдете время ответить на моё письмо и немного расскажете о себе и о том, чем Вы занимаетесь в настоящее время. Но я совсем забыла представиться: меня зовут Пэт Бувье. Мне двадцать семь лет. Я окончила технологический институт в Лондоне и сейчас работаю в лаборатории металлургических исследований в пригороде столицы.
С этим письмом посылаю некоторые материалы нашей лаборатории. Надеюсь, что они Вас заинтересуют.
С уважениемПэт Бувье».

Смеляков