как, но удалось его вызволить через сутки. Только наблюдение показало, что с ним работали не полицейские, а серьёзные ребята в чёрных костюмах. Содержали его отдельно от остальных.
Был сделан вывод, что он завербован.
Ну, я-то думал, что его сейчас выпотрошат, а потом — к стенке. Тихо, без шума и пыли.
О дальнейшем я могу лишь догадываться. С меня взяли штук десять подписок, что я не видел, не ведаю, не слышал. Потом раз семь прогнали через полиграф, пока не выработали у меня рефлекс на реакцию на этот вопрос. Я научился врать, не моргнув глазом, и даже наши хвалённые специалисты из собственной безопасности не смогли выудить из меня ничего толкового. Как положено, по прибытию, меня, стажёра, загнали на «карусель» из техники и психологов, оперов из безопасности. И ничего. Тишина. Понимаю, что по отношению ко мне это была формальность, но тем не менее… После каждого возвращения, на стандартный вопрос:
— Вам известно о предательстве со стороны других сотрудников Организации?
Вопрос мог звучать всякий раз по-новому, но смысл прежний.
Я неизменно отвечал:
— Нет.
На «К-факторе» нужно отвечать предложением из не менее чем трёх слов:
— Мне ничего неизвестно.
И две «машинки», независимо друг от друга, в присутствии людей, наблюдавших за мной, выдавали один результат: «Ответ правдивый».
Тот мужик, с которым я наблюдал за Потапычем и ужимками Адвоката, сейчас стал заместителем Директора. Он курировал оперативную работу. Для меня — небожитель. Пару раз видел в коридорах. Он кивнул и улыбнулся. И то, когда мы шли друг на встречу другу, а рядом никого не было. В следующий раз, в присутствии других сотрудников, просто прошествовал мимо, как дредноут мимо утлых лодчонок местных аборигенов. Хоть и видел меня, но никакой реакции не было. Да, я и не в обиде.
Но, похоже, что теперь надо напомнить ему обо мне.
У каждого сотрудника Службы есть свой номер. Он присваивается с начала и до конца. Не тот номер, что у всех военных, такой тоже есть в документах прикрытия. Его я тоже помню наизусть «Т- 488219». А тут иное.
Эти номера используются при шифрсвязи. Даже, когда циркулярно доводятся приказы по личному составу, то упоминается номер. Вернее, часть номера, без последних трёх цифр, чтобы нельзя было идентифицировать полностью. И когда расписываешься в ознакомлении или в очередной подписке, что за разглашение «пусть меня покарает суровая рука трудового народа», ставишь подпись и номер. Однажды до меня дошёл очередной толстый Приказ по изменению задач Организации. Он был уже изрядно потрёпан. Видно, что изучали его не формально, как большинство, а с пристрастием. Почерк Заместителя я помню ещё со стажировки. Вот и сейчас узнал его размашистую подпись и цифры его личного номера. Их-то я и запомнил.
Думаю, что пришло время направить ему шифровку. Лично ему. Перехватить её имеет право только Директор. С этим строго. Адвокат может просматривать шифровки, донесения курируемых подразделений. Например, мне агент шлёт информацию, Потапыч, Адвокат, Заместитель, не ставя нижестоящих в известность, имеет право самостоятельно изучить. Точно так как запросить всю мою переписку с источником В- 237/А/1097.
Департамент шифрослужбы подчиняется напрямую Директору и больше никому. От этого у них всегда молчаливый, горделивый вид. Нос кверху, грудь колесом, взгляд сверху вниз на всех. Не они для Службы, а Организация для них.
Хотя… Не стоит делать опрометчивых шагов. Откуда я знаю, что именно думает про меня Заместитель Директора? Это может быть выстрел в свою голову.
Надо успокоиться. Собраться с мыслями. Это пионеры и истеричные женщины способны забрасывать шифровки бестолково. Что я могу сообщить?
Факты, как любят говорить в кино, вещь упрямая. Только не в разведке.
Есть факт того, что в Дрездене было убито два агента. Тела их сожжены.
Я — в розыске. Генерал ранен, брошен. Информация пропала. Вирус пропал. Сожжённая машина с горой трупов. Дешёвый шпионский детектив. Выживу — сюжет в Голливуд продам. Пусть Барбара Брокколи отвалит мне много миллионов денег цвета своей фамилии за сюжетную линию.
Нет. В Центр мне или нужно срочно спешить самому. И, тогда, Адвокат меня уничтожит за своих детишек, как только я взойду по трапу самолёта Аэрофлота. Воздушная модель — стюардесса принесёт мне стакан воды. Без вкуса и запаха. Даже, если это будет нераспечатанная бутылка. Я выпью, и через тридцать минут тихо усну. Самолёт, перелёт, обычное дело — спит пассажир. Ещё через пятнадцать минут, во сне пассажир дёрнется всем телом. Тоже бывает такое. Это же самолётное кресло, а не родная постель. Мышцы затекли, вот и дёрнулись. Никто не обратит внимание.
