Оракул мертвых

и внимательно рассмотрел фотографию.
— Конечно, немного похож… Нет, — сказал он наконец, — это не он. Человеку со снимка сейчас, должно быть, лет восемьдесят. А тому, кого мы ищем, не исполнилось и пятидесяти. Продолжайте. Никогда нельзя знать наверняка.
После встречи с Караманлисом Норман и Мишель долго обсуждали план дальнейших действий и пытались подвести итог тому, что знали, или думали, что знают, о событиях, уже столь значительно повлиявших на их жизнь, дальнейшего развития которых они пока еще не могли предвидеть. Им пришлось признать: к сожалению, они потеряли след сосуда Тересия, предмета, быть может, способного возвратить их к той ночи десять лет назад и вывести на сцену всех персонажей трагедии, по крайней мере тех, кто выжил. В любом случае, поскольку находившиеся в их руках знаки происходили из Эфиры, а оракул мертвых снова начал пророчествовать, рано или поздно им предстоит туда отправиться. У Мишеля были знакомые в Национальном музее, с которыми он поддерживал связь из университета по линии своей профессиональной деятельности, и теперь ему удалось, не вызывая подозрений, получить достаточно точную информацию относительно Аристотелиса Малидиса. Тот вышел на пенсию два года назад и вернулся в окрестности Парги, где у него был домик. Тогда Мишель отправился в Государственное управление казначейства и узнал там адрес, на который перечислялась пенсия.
— Должно быть, он многое знает, — сказал он Норману. — Он оставался здесь все те десять дет, на протяжении которых нас с тобой не было в стране…
— Быть может, он также знает, где находится сосуд. Он последний и почти наверняка единственный видел его. Кстати, есть вероятность — те сообщения, полученные нами в Диру, исходили от него…
— Возможно…
Они выехали из афинской гостиницы и отправились на запад, в сторону Миссолунги, а оттуда — на север, к Эфире. Когда город показался на горизонте, солнце уже садилось: дни становились все короче. Норман остановил машину на площадке и вышел размять ноги. Мишель тоже вышел, встал, опираясь на крыло автомобиля, и закурил.
— Боже мой, как красиво. Я так и не забыл здешних мест. Вон видишь, там, вон в тех горах, находится деревенька, где мы подобрали Клаудио, чтобы потом довезти его до Парги.
— Начало прекрасной дружбы.
— Да, прекрасной и краткой… А вон там… смотри, солнце садится над морем у Паксоса. И из темных уголков пещер острова поднимается плач: «Умер великий Пан!»
— Да… и опускается вечер на черные ели Парги.
— И на холодный ахерузийский берег.
— Боже мой, Мишель, какой же ты неисправимый мечтатель… Оглянись. Посмотри: вон там открыли пиццерию, а здесь строят дискотеку. На холодном ахерузийском берегу скоро зазвучит хард-рок, по крайней мере летом. Послушай, ты многие вещи переживаешь слишком сильно и принимаешь слишком близко к сердцу. Друг мой, это место — такое же, как все остальные, и мы приехали сюда, чтобы положить конец длительным страданиям, чтобы обрести утраченного друга, если это возможно, чтобы остановить кровопролитие, чтобы найти предмет исключительной красоты, если получится, и раскрыть его значение. Но это — такое же место, как любое другое, договорились?
Мишель бросил на асфальт окурок «Голуаз».
— Нет никакой необходимости драматизировать. Смотри — я совершенно спокоен, мое душевное равновесие ничем не нарушено… А это, несомненно, такое же место, как любое другое. Вон там стоит Левкадская скала, откуда веками бросали в море людей, принося их в жертву. Чуть подальше — остров Итака, родина самого увлекательного и глубокого мифа за всю историю человечества, а перед нами — остров Паксос, откуда таинственный голос возвестил о конце древнего мира. В той лагуне, что мы проехали некоторое время назад, решались судьбы мира, когда Октавиан и Агриппа разгромили Марка Антония и Клеопатру. На этом море началась Пелопоннесская война, погубившая афинскую цивилизацию, а там, у наших ног, Ахерон впадал в Стигийское болото. Вон за теми горами, высящимися перед нами, две тысячи лет вещал оракул пеласгов, в Додоне, самый древний оракул в Европе. Он пророчествовал, используя шелест листьев огромного дуба… Ты прав, Норман: это точно такое же место, как любое другое.
Норман пробормотал что-то вроде:
— Я теперь бы чего-нибудь пожевал, — и нырнул в машину. Мишель тоже сел.
— Спорим, остерия Тассоса в Парге все еще открыта.
— Может быть. Мне бы хотелось туда заглянуть. Ты считаешь, он нас узнает?
— Ну, мы никогда там подолгу не засиживались, но приходили не раз.
Тассос потерял много волос и отрастил живот, но память у него оставалась по-прежнему хорошей.
— Добро пожаловать, ребята! — сказал он, увидев их. — Как дела?