Оракул мертвых

скажем, завтра же. Разумеется, если вы не захотите предоставить мне информацию, о которой упомянули, я вынужден буду продлить срок предварительного заключения…
— Вы ошибаетесь, если думаете, будто я сообщу вам эти сведения без надежных гарантий.
— Простите, но вам придется поверить мне на слово. Скажите мне, где находится сей предмет, и завтра утром вы увидите своих друзей. Ручаюсь вам.
— Завтра утром?
— Именно.
— Сосуд находится в Национальном археологическом музее.
— В самом деле это хороший тайник. Видите ли, в таком случае нет больше никаких проблем. В музей, с его системами безопасности, нельзя проникнуть до открытия. Если вы не увидите завтра своих друзей, можете просто дать знать директору и рассказать ему о местонахождении сосуда, если не доверяете мне.
— В таком случае я вам все скажу завтра.
— Это невозможно, мне придется на несколько дней уехать. Вы должны сообщить мне все прямо сейчас.
— Хорошо. Я вам скажу, но не пытайтесь провести меня, я найду способ отомстить вам, будьте уверены.
Караманлис проигнорировал его угрозу.
— Сосуд спрятан в угловом шкафу в хранилище, вторая дверь налево по подземному коридору. Он стоит в ведре с опилками. Помните, Караманлис, если вы нарушите наше соглашение, я найду вас и заставлю раскаяться в обмане. — Он встал и направился к двери. — Я ни на йоту не верю вашим намерениям отдать сосуд в департамент, — сказал он, прежде чем выйти. — Однако я сдержу свое обещание. Если вы выпустите моих друзей, я помогу вам продать этот предмет и сразу же получить названную мною сумму, но если вы сами захотите этим заняться, я ничего не имею против. Я еще некоторое время пробуду тут, вы сможете найти меня в британской археологической школе, после я уеду, и ноги моей больше не будет на этой несчастной земле.
Он стремительно вышел из кабинета, почти бегом пересек коридор и внутренний дворик, остановил первое попавшееся такси и сел в него.
— Куда едем? — спросил водитель.
Норман назвал ему свой адрес в Кифиссии и, пока машина трогалась, обернулся, чтобы оглядеть здание управления полиции. Он представил себе, что в какой-то части этого мрачного строения томятся в неволе и отчаянии его друзья. Если он правильно разыграл свою партию, их страдания вскоре окончатся. И все же разум его обуревали сомнения, время от времени превращавшиеся почти в уверенность: каким образом полиция явилась на квартиру Клаудио Сетти на Плаке, о которой знал только он? И где Мишель? Его исчезновение могло иметь только одно объяснение: полиция арестовала его и, вероятно, заставила говорить. Бедный Мишель.
Через десять минут после его отъезда капитан Караманлис тоже вышел из здания управления, прыгнул в свою служебную машину и направился в сторону площади Омонии. Генеральный директор Департамента античных ценностей был обнаружен в одном из центральных ресторанов и ожидал его на кофе.

Афины, Национальный археологический музей
18 ноября, 23.45
Загадочное великолепие микенских царей блестело при свете электрического фонаря, в ускользающих отблесках возникали суровые лица, навеки застывшие в расплавленном золоте, по безмолвным залам огромного музея раздавались медленные шаги Костаса Цунтаса, начальника охраны: как и каждую ночь, он обходил помещение дозором, и путь ему освещало лишь слабое мерцание контрольных лампочек на выключателях и панелях сигнализации. Маршрут его неизменно пролегал из микенского зала в зал курасов, потом в кикладский и, наконец, в зал керамики и фресок Санторини.
Пучок лучей ласкал совершенные мраморные формы, и в этой атмосфере вне времени старый охранник чувствовал себя легко, словно находился в преддверии пока еще несбыточного, но уже близкого и почти знакомого мира.
Он всю жизнь провел среди этих каменных, золотых и бронзовых созданий, и в ночном одиночестве они казались ему родными, вот-вот готовыми пошевелиться. В спустившемся мраке лучом своего фонаря он возвращал их к жизни, одну за другой. Днем среди сумятицы и шарканья шагов посетителей они были всего лишь неподвижными, бездушными предметами, выставленными на обозрение организованных туристических групп, семенящих за своими экскурсоводами и говорящих на смешении разнообразных языков.
Он поднялся на второй этаж и бросил взгляд на гигантскую амфору из Дипилона, на сцену погребального оплакивания, изображенную на чреве огромной керамической вазы, на неподвижные фигурки, застывшие в своем геометрическом отчаянии. Костас Цунтас уже достиг того возраста, когда пора и самому задаваться вопросом: кто будет плакать над его кончиной,