Золотой погребальный сосуд времен Троянской войны, в точности соответствующий описаниям Гомера… Удивительная находка, которая способна перевернуть все современные научные представления об истории Древней Греции. Однако археолог, нашедший уникальный артефакт, гибнет при загадочных обстоятельствах, а сам сосуд бесследно исчезает. И теперь на его поиски отправляются ученые Мишель Шарье и Норман Шилдс. Отправляются, не подозревая, что им не раз придется заглянуть в лицо смерти…
Авторы: Манфреди Валерио Массимо
покушение избавляет нас от лишних хлопот и дает нам два безымянных трупа, которые мы можем использовать по своему усмотрению, а именно: в машине находились Клаудио Сетти и Элени Калудис. Она являлась террористкой и заставила помогать себе молодого итальянца, своего любовника. Сообщите такую версию событий прессе, и все проблемы решены. Итальянское посольство начнет расследование, но оно ни к чему не приведет.
— Минутку, адмирал! Я знаю, девушка уже не вернется, но ведь юноша был жив, когда вы его увезли. Кто поручится за то, что он не появится снова, когда я объявлю о его смерти?
Шляпа Богданоса была надвинута на глаза, и он даже не поднял головы, чтобы посмотреть в лицо своему собеседнику.
— Юноша не вернется: разумеется, после того, что он видел, мы не могли его отпустить. Но с нами по крайней мере он заговорил. А вам, с вашими достойными презрения методами, не удалось ничего узнать.
— Пусть мои методы достойны презрения, но я честно и открыто прибегаю к насилию, без фокусов, — это чистый и простой принцип силы: побеждает наиболее стойкий. А вы обманули его: он наверняка поверил, что вы явились спасти его. Вы всего лишь более лицемерны.
Богданос слегка приподнял голову, показывая сжатую челюсть.
— Обман — человечное и умное оружие, быть может, в нем даже есть жалость. Насилие же — удел животных. Делайте, как я сказал. У вас есть какие-нибудь личные вещи Элени Калудис, подтверждающие ее личность?
— Ее университетский пропуск.
— Покажите его судье, предварительно подпалив при помощи бензина. И отдайте ему еще вот это. — Он вынул из кармана два медальона и покрутил их в руке: на обоих были выгравированы две разные группы крови, на одном по-гречески значилось: «Клаудио, с любовью, Элени». — Никаких подозрений не возникнет, учитывая, что молодые люди действительно мертвы и что сообщники террористов, находившихся в машине, поостерегутся объявляться.
Караманлис заколебался, потом положил медальон в карман и проговорил:
— Полагаю, это хорошее решение. Я сделаю, как вы сказали. — Он выглянул на улицу: машина прокурора уже приехала, и один из его людей показывал чиновнику в направлении бара. — А сейчас я должен идти.
— Караманлис.
— Что?
— Что вы искали сегодня ночью в подземном хранилище Национального музея?
Полицейский почувствовал, что не может подобрать подходящего ответа, на протяжении нескольких мгновений он перебрал в своем уме опытной ищейки тысячу лазеек и доводов, но все они никуда не привели.
— Обычный обыск. Мне сигнализировали…
— Что бы вы там ни искали, забудьте. И забудьте обо всем, связанном с этим. Вы поняли меня? Забудьте, если дорожите своей шкурой. Больше предупреждений не будет. — Он встал, оставив на столике монету, и ушел.
Караманлис, в свою очередь, покинул заведение и, оглушенный, словно вне себя, перешел на другую сторону улицы, к прокурору, уже начавшему расследование.
— Здравствуйте, господин прокурор.
— Добрый день, капитан. Боюсь, на опознание остается небольшая надежда, — проговорил судья, указывая на останки тел, разбросанные по асфальту.
— Не скажите, господин прокурор. У нас как раз есть свидетельства, не оставляющие сомнений. Когда закончите свою работу, зайдите, пожалуйста, в мой кабинет: я должен вам кое-что показать.
Час спустя Клаудио Сетти, сидевший в маленькой грязной комнатке в портовом квартале Пирея, услышал по радио известие о своей смерти и о смерти Элени.
Он плакал об утраченной жизни Элени, о жестоком позоре и тяжком оскорблении, исковеркавшем, погубившем ее тело, душу и память о ней, и оплакивал свою собственную жизнь, тоже утраченную. Он был уверен, что еще будет дышать одним воздухом с живыми, но то, что ожидает его, — уже не жизнь, а сердце его похоронено в том же безымянном рву, что и обесчещенное тело Элени.
В тот вечер, после того как было покончено со всеми формальностями и с медэкспертизой, состоялись похороны профессора Периклиса Арватиса, в присутствии папаса
и двух могильщиков. Его положили в яму, выкопанную простой лопатой, частично затопленную из-за дождя, не прекращавшегося с самого утра. Ари в то утро заступил на дежурство в музее и узнал эти новости от Костаса Цунтаса: из больницы, ввиду того что у покойного не оказалось родственников, сообщили в Департамент античных ценностей, который, в свою очередь, сделал небольшое объявление в основных своих учреждениях в городе.
Ари пошел на похороны, но держался подальше от гроба, чтобы его не заметили. Спрятавшись за колонной портика, он прочитал заупокойную молитву о душе Периклиса Арватиса, попросив Господа принять его в своем вечном
