Оракул мертвых

а потом сходить в бистро с Мишелем и друзьями, и теперь она не понимала, почему он даже не позвонил предупредить ее, что задерживается.
Она решила сама позвонить ему, так как терпеть не могла заставлять ждать других. К телефону никто не подходил. Наверняка Мишель уже вышел и сейчас находится на улице. Даже если он в данный момент садится в машину, даже учитывая нелепый снобизм интеллектуала левого толка, заставляющий его ездить на полуразваливающейся старой малолитражке, десяти или двенадцати лет от роду, даже принимая во внимание пробки субботнего вечера, она решила — максимум через полчаса Мишель будет у ворот дома. Она позвонила друзьям, извинилась за опоздание и постаралась найти веское оправдание, о котором потом намеревалась договориться с Мишелем, но полчаса прошли — и никаких изменений. Она позвонила друзьям, чтобы их не держать, а потом снова домой Мишелю — и опять безрезультатно. Мирей начинала тревожиться. Мишель в последнее время вел себя странно, но подобному поведению не было объяснения.
Она спустилась в гараж, села в свою машину и выехала оттуда на большой скорости, шины заскрипели по гравию аллеи. Через двадцать минут она уже находилась у дома, где жил Мишель, на рю Орфевр. Малолитражка стояла, припаркованная на улице, пыльная, салон набит всякими бумагами. Она подняла голову: в его квартире горел свет. Но если он дома, то почему не берет трубку? Быть может, он плохо себя чувствует, или на него напали, ограбили?
Она бесшумно поднялась по лестнице, подошла к двери квартиры Мишеля и постучала. Сначала никакого ответа не последовало, но потом, через несколько секунд, неуверенный голос спросил:
— Кто там?
Голос принадлежал не Мишелю, она никогда прежде его не слышала. Кроме того, говорили с иностранным акцентом. Свет на лестнице, работа которого регулировалась таймером, погас, и Мирей принялась на ощупь искать выключатель, чтобы снова зажечь его, но вместо этого нажала на кнопку звонка, и тот же самый голос повторил:
— Входите, открыто.
Она повернулась, намереваясь уйти, но тут вдруг перед ней выросла неподвижная темная фигура. Она закричала.
— Мирей, успокойся, это я.
— Мишель? Что происходит, почему ты меня не предупредил?.. Там, внутри, кто-то есть… кто это?
— Это… друг. Он неожиданно приехал по очень важному делу.
— Но ведь мы с тобой договорились встретиться сегодня вечером, ты мог хотя бы позвонить. Я столько раз тебе звонила.
— Я сожалею, Мирей, прости меня. — Голос его был хриплым и тусклым, как будто он только что долго говорил. — Случилось кое-что непредвиденное. Мне пришлось уйти.
— Что-то серьезное? Какая-нибудь беда?
— Нет, дорогая. Никакой беды. А теперь, пожалуйста, уходи. Я позвоню тебе завтра. И все тебе объясню.
Он включил свет, и Мирей взглянула на него: он был бледен, но глаза его горели.
— Ты уверен, что хорошо себя чувствуешь? Не хочешь, чтобы я осталась?
— Я хорошо себя чувствую. Прошу тебя, уходи.
Девушка нехотя ушла, а Мишель застыл, держа руку на выключателе, слушая ее удаляющиеся шаги.
— Твоя девушка? — раздался голос у него за спиной.
— Да. Я про нее забыл. Задумался.
— Мне жаль. Я нарушил твои планы на вечер.
— Не важно, Норман. Не думаю, что мне захотелось бы идти в театр. Пошли выпьем кофе.
Мишель поставил кофейник на огонь и достал две чашки.
— Почему ты пришел ко мне? — спросил он не оборачиваясь.
— Мы друзья, разве нет?
— Да, конечно.
— Ты один из лучших специалистов в своем деле.
— Есть и получше.
— Быть может. Но, видишь ли, того, что со мной случилось за последние дни, слишком много для одного человека: моего отца убили при столь нелепых обстоятельствах, а сосуд Тиресия снова появился десять лет спустя в деревушке на Пелопоннесе. Все возвращает нас к тем дням, которые мы пытались забыть.
— Но почему я… Почему?
— Моего отца убила стрела, разорвавшая ему сердце, выпущенная из лука «Пирсон», с двойным роликом, — смертоносное оружие… А потом, после смерти, его связали и засунули кляп в рот… Кроме того, согласно секретным данным, которые мне удалось собрать, на нем было найдено послание, отрывок из древнего текста, так говорят, и никому до сих пор не удалось его расшифровать. Не знаю, можно сказать, это зловещее послание… Мне вспоминается тот день, когда я покидал Афины, чтобы вернуться в Лондон: отец сказал, что, по его мнению, полиция прикончила Клаудио и Элени, но он ничего не может сделать, благо государство не позволяет ему говорить. Понимаешь, Мишель? Многочисленные указания возвращают нас в те дни, и только ты можешь мне помочь, потому что знаешь… Знаешь и…
— Да, я знаю и… Скажем так, закулисную сторону.
— Верно.