Оракул мертвых

исходят из одного и того же места, их произносят мертвецы. Тень Агамемнона в беседе с Одиссеем в Аиде, призрак Мелиссы, вызванный в оракуле мертвых… В том-то и состоит смысл этих слов: мертвый говорит с вами из потустороннего мира, куда вы его, по вашим представлениям, упрятали. Клаудио отправил нам эти послания, назначая встречу на берегах Ахерона. Там мы и узнаем, какой смертью должны умереть.
Караманлис встал.
— На меня это не производит ожидаемого впечатления, — сказал он. — Я выходил и из более трудных ситуаций. Моих людей убил не призрак. Того, кто убивает, тоже можно убить… Он уязвим. Если вы еще что-нибудь знаете, а мне не сказали, будьте любезны, сообщите это мне, иначе вы пойдете своей дорогой, а я — своей. Я не знаю, каковы ваши намерения, и меня они не слишком интересуют. Хотите моего совета — возвращайтесь домой: мертвые мертвы и не могут воскреснуть. Что сделано, то сделано. Уезжайте и дайте мне самому разобраться в этом деле по собственному усмотрению. Так будет лучше для всех. Если правда то, что вы говорите, вы тоже в опасности. Ведь только вы знали, где он в ту ночь прятался вместе с девушкой, и ему это известно, сейчас ему это наверняка известно. — Капитан повелительно стукнул кончиком указательного пальца по столу. — Уезжайте из Афин и из Греции, пока еще не поздно, — добавил он. После чего повернулся к ним спиной и покинул заведение.
Три дня спустя в Стамбуле к Клаудио Сетти, сидевшему в чайхане на мосту Галата, подошел мальчик.
— Меня попросили передать тебе вот это, от адмирала, — сказал он, вручил молодому человеку конверт и ушел, не попросив чаевых и не дожидаясь ответа.
Мишель вскрыл конверт и вынул оттуда черно-белую фотографию, где сидящий за столиком в баре Мишель разговаривал с Караманлисом. Клаудио почувствовал, как грудь его болезненно сжалась, а на глазах выступили слезы. Он встал и пошел к парапету: внизу вода Золотого Рога блестела тысячами искр, когда по ней проходили большие корабли, и чайки с пронзительными криками ныряли, оспаривая друг у друга объедки, которые бросали в воду посетители трактиров и маленьких ресторанов, стоявших на мосту над заливом. Перед ним, вдалеке, виднелся азиатский берег, граница бесконечной земли. Он бросил фотографию в воду и следил за ней взглядом, пока она не утонула.
— Гюле-гюле, аркадаш, — пробормотал он тогда по-турецки. — Прощай, друг.
Он вернулся за свой столик и стал допивать чай. Взгляд его теперь сделался спокойным, твердым и сухим. Он пристально смотрел в одну точку в небе: глаза его походили на глаза усталого старика, сидевшего на полу рядом с ним, изможденного возрастом, оборванного, босого.
Мирей решила приехать к Мишелю в Грецию, так как ни одна из причин, какие он приводил в оправдание своего затянувшегося пребывания в этой стране, ее не убедила. Кроме того, слова, значение которых она искала при помощи «Икаруса», повергли ее в беспокойство: что ищет Мишель в столь мрачной истории? И что он от нее скрывает? Она позвонила ему, сообщила о результатах своих исследований и сказала, что собирается к нему в Афины, но он снова отказал ей, смягчив свой ответ нежными словами, — и все же это был отказ.
Когда ее отец понял, что она уезжает в Грецию к Мишелю, он решил прямо и открыто поставить ее в известность о том, что семья думает по поводу отношений дочери с этим юношей: Мишель не только происходит из рода, не соответствующего по знатности роду Сен-Сир, на самом деле он вообще безродный. Шарье усыновили его, забрав из приюта «Шато-Мутон», так что Мишель — mouton,

как прежде в шутку называли найденышей, взятых из этого приюта. Мирей должна знать — семья не потерпит столь низкого происхождения, коль скоро эта информация всплыла. Неизвестно, кто его родители, а это может означать что угодно: быть может, Мишель — сын какого-нибудь проходимца или проститутки. Граф не проявил во время беседы ни резкости, ни высокомерия, но очень красноречиво изложил обстоятельства, могущие создать для семьи чрезмерные проблемы.
Мирей тоже не проявила ни резкости, ни высокомерия. Она дала отцу понять, что не откажется от Мишеля ни за что на свете. И если тот захочет жениться на ней, она выйдет за него замуж, даже без единого су приданого, ведь он умный, блестящий, добившийся признания молодой человек, а у нее есть работа преподавателя с вполне достаточным доходом. Стало быть, у семьи нет рычагов влияния ни на него, ни на нее. И точка.
И тут, дабы удержать дочь от решения, в котором она позже может раскаяться, граф решил использовать последний аргумент, оставленный про запас и, по его представлениям, решающий.
— Не суди обо мне плохо, прошу тебя, — сказал он, — я сделал это ради твоего блага. Я использовал