В двадцать первом веке он учился исцелять, а в пятнадцатом ему пришлось убивать. Роберт Смирнов, он же Робер де Могуле, вступив в Третий орден францисканцев, стремился стать лучшим, доказать свою незаменимость. Его наконец оценили, доверили охранять последнюю надежду растерзанной англичанами Франции.
Авторы: Родионов Андрей
Во всех армиях и во все времена это мигание значит заискивающее: «Ты же доктор, у тебя есть». Ухмыльнувшись, кидаю ему фляжку с коньяком, молниеносным движением баварец выхватывает ее из воздуха и, сделав добрый глоток, с широкой улыбкой кидает обратно. Через пару минут я тихо говорю:
– Жаль, что не смогли взять живьем последнего из убийц, мог бы вывести на заказчиков.
Пьер, помолчав, бросает осторожный взгляд на старших «братьев», еле шевеля губами шепчет:
– Мы и собирались взять живьем, ты уж не обижайся. Так уж вышло, что либо ты, либо он. Война! Жанна не дала его схватить, вмешалась не вовремя. Крикнула Жаку: «Бей!» Ну, тот сдуру и ударил.
Я понятливо киваю. Незаметно закусив губу, понемногу отстаю. Ну да, меня никто и не собирался спасать. Эмоции в нашем деле лишь вредят, а потому баварские «братья» думали лишь о деле. Они скорее допустили бы, чтобы я погиб, чем потеряли бы важного «языка». Подумать только, если бы не Жанна…
Я рывком вскидываю голову, доведут меня какнибудь приступы задумчивости до беды! Конь, хитрая скотина, воспользовался тем, что всадник гдето далеко, и потихоньку остановился, даже дышит елееле, чтобы не спугнуть мои мысли. Остальные и не заметили, что я отстал, а возможно, посчитали, что так и надо. Личный лекарь легендарной пастушки из Шампани – лицо доверенное, каждый день наравне общается с Самой и ее угрюмыми верзиламибратьями. Такого даже неудобно спрашивать о чем бы то ни было: захочет, сам расскажет, а нет – так нет.
– Не стыдно? – укоряюще спрашиваю я.
Конь тихонько фыркает, начинает медленно переставлять ноги. Я внимательно прислушиваюсь, но, кроме шума ветра и скрипа деревьев, ничего не слышу. Воздух холодный и влажный, в еловом лесу мрачновато, но зато он напоминает мне о родине. У нас в Сибири подобные пейзажи не редкость.
Похоже, я порядочно отстал от отряда, но не беда, сейчас нагоню. Я пришпориваю скакуна, тот с первой черепашьей скорости переходит на вторую, лишь бы отвязался. Подумать только, что этому ленивому созданию я, возможно, обязан жизнью! Дело в том, что, когда я все же догоняю отряд, там вовсю кипит бой.
Место для засады выбрано удачно. В этом месте дорога сужается (с боков ее подперли неохватные стволы деревьев), затем резко поворачивает вправо. Дождавшись, пока растянувшиеся тонкой цепочкой воины окажутся внутри ловушки, нападающие повалили заранее подрубленные деревья впереди и позади отряда, обрушив на захваченных врасплох французов град стрел.
Я внимательно прислушиваюсь к звукам сражения, без труда вычленив рев баварских «братьев», сухие, отрывистые команды барона и крики нападающих. Судя по всему, после короткой перестрелки воины сцепились врукопашную. По всему выходит, что мне нет никакой нужды рваться в бой, там и без лекаря хватает воинов, причем настоящих мечников и копейщиков. Вопрос в том, чем я могу им помочь.
Я бросаю поводья на сухой сук, что торчит из ближайшей ели на уровне плеча. Теперь, если не вернусь, скакун легко освободится сам. В добрых коричневых глазах светится горячая благодарность, жеребец счастливо вздыхает. Будь у коня сейчас яблоко, клянусь, он угостил бы меня. Всетаки прав лейтенант Жардоне, учивший меня верховой езде. Зря мы не считаем лошадей за разумных существ, ой, зря! Ведь животное выглядит счастливым не оттого, что может отдохнуть. Явно понимает, что не попадет в бой, а могло бы, оттого и смотрит преданно, чуть ли не с обожанием.
Аккуратно ступая по хрустким сучьям, в изобилии устилающим землю, я по дуге обхожу поле боя слева и, пригнувшись и прячась за стволами деревьев, выхожу в тыл к нападающим. Звон оружия и яростные крики становятся все ближе. Выглянув изза очередного ствола, я буквально утыкаюсь носом в спину громко пыхтящему арбалетчику. Торопясь, тот натягивает скрипучий ворот боевого арбалета, верно, торопится поучаствовать в бою. Подождав, пока не закончит, стремительным движением бью стрелка в правый висок. Удар хорошего французского кастета кожаный шлем не держит, пропускает. Чтото тонко хрустит, арбалетчик поломанной куклой сползает вдоль ствола.
В бою нет места сантиментам, но я помню каждого, кого пришлось убить. Что сказать в оправдание? Сакраментальное: все они были плохими парнями, вдобавок собирались лишить жизни меня и моих друзей? Звучит както подетски, признаю. Но до Страшного суда я еще придумаю достойные, убедительные слова, а сейчас не время терзаться сомнениями.
Я внимательно оглядываюсь с трофейным арбалетом в руках; а вот и цель, метрах в трех полубоком ко мне стоит еще один стрелок. Арбалетный болт пробивает жилистую шею насквозь, до половины уходя в толстый ствол. Справа доносится громкий топот, я мгновенно разворачиваюсь в полуприсяде,
