В двадцать первом веке он учился исцелять, а в пятнадцатом ему пришлось убивать. Роберт Смирнов, он же Робер де Могуле, вступив в Третий орден францисканцев, стремился стать лучшим, доказать свою незаменимость. Его наконец оценили, доверили охранять последнюю надежду растерзанной англичанами Франции.
Авторы: Родионов Андрей
ярко, как прожектор, и я невольно зажмуриваюсь.
– Шевалье де Армуаз! – радостно кричит знакомый голос. – Ну же, быстро накиньте на него плащ!
Меня теребят какието люди, кудато настойчиво тащат, а я еле переставляю ослабевшие ноги. Что со мной, неужели старость на подходе? Всего одну ночь не поспал, перетаскал две тонны вина да проплыл сотню метров в холодной воде, а ноги уже не идут. Худо дело. Не пора ли переходить на штабную работу, двигать войска и рисовать красные стрелки на глобусе Франции? Окончательно я прихожу в себя у какогото костра. В руку мне суют кружку с дымящимся глинтвейном, я делаю большой глоток, затем еще и еще, кашляю, обжигаюсь и наконец начинаю согреваться.
– Мяса! – мычу я, и добрые люди мгновенно суют мне в протянутую руку вертел с зажаренным мясом.
Его, похоже, только что с углей сняли. Куски здоровенные, чуть не с кулак, как я и люблю. Урча от удовольствия, я жадно рву зубами жесткую говядину. Какой недоумок решил, что человек – не хищник? Ни от какой еды мужчина не получает столько удовольствия, как от мяса. К черту сложные гарниры, салаты и десерты, мясо – вот единственная еда для настоящих воинов!
– Но что вы делали в воде, сьер Робер? – хмурит лоб Бертран де Пуланжи, поняв, что со мной уже можно общаться.
В левой руке рыцарь неловко держит такой же вертел, а правая, куда его ранил бывший владелец моего меча, висит на перевязи.
– Камыши, – сиплю я, с трудом, буквально за шиворот отрывая себя от живительного огня. – Их собирают только ночью, и никак иначе. А то у лекарства вкус будет не тот и целебные качества намного ниже.
– Но здесь не растут камыши, – растерянно возражает рыцарь.
– Теперь и я это знаю. Давайтека, проводите меня к вашей палатке, надо хоть немного поспать.
Утром седьмого мая я просыпаюсь от сигнала труб, мышцы ломит так, будто накануне весь день рубил дрова. Судя по всему, часок сна я всетаки успел прихватить. Одевшись и наскоро позавтракав, я медленно иду по направлению к правому форту, тому, что вчера захватили после первого же залпа Мортир. Туман от Луары снесло утренним ветерком, звонко щебечут неугомонные птицы. Я кидаю оценивающий взгляд на небо, там ни облачка. Похоже, день будет теплым, а может быть, даже жарким. Вокруг пылающих костров суетятся хмурые воины, в котелках аппетитно булькает какоето варево из тех, на которые французы большие мастера. То один, то другой из латников, не удержавшись, громко зевают. На далекую отсюда Турель французы поглядывают оценивающе, все понимают, что сегодня предстоит решительный штурм.
У одной из палаток я сталкиваюсь с отцом Анатолем. Он громко читает молитву перед группой воинов, те смиренно стоят на коленях, повторяя за священником все, что тот говорит, пусть невпопад, зато громко и искренне. Наши взгляды встречаются, отец Анатоль еле заметно кивает, и я, почтительно поклонившись, иду дальше. Падре – весьма достойный человек, видел я, как умело он орудует алебардой, когда в позапрошлом году англичане штурмовали аббатство. Чтобы с такой сноровкой бить по головам, требуется долго и усердно практиковаться. Я повторю, что монахи – это люди действия. Бездельников и тунеядцев в монастырях не держат, зато всем прочим – добро пожаловать.
Мало ли кем ты был в прежней жизни, пока не пришел в Третий орден францисканцев, главное в том, что отныне ты на правой стороне. Если готов отдать свои навыки и таланты на службу Франции, то тебе всегда протянут руку. Про себя я иногда называю организацию, к которой имею честь принадлежать, Орденом Последней Надежды. Патетично, согласен, но по сути верно. Если и мы сложим руки, бормоча, что пусть будет, что будет, и на все воля Божья, то королевству окончательно несдобровать. Алчные соседи растащат страну по кускам, вытравят саму память о галлах, заставят нас забыть язык и обычаи, осквернят святыни… Только никогда этого не случится, мы грудью стояли и стоять будем на защите ее интересов, потому Франции – быть!
Остановившись, я поудобнее перехватываю тяжелый длинный ящик, коекак прикрытый одеждой, чтобы нетак больно бил острым краем по ноге. Делать нечего, приходится прятать, очень уж не хочется демонстрировать всему лагерю хитроумное устройство. Увы, эпоха миниатюризации, когда такие вещи начнут хранить в плоских элегантных дипломатах, наступит только лет через пятьсот. Сьер Бертран де Пуланжи выполнил обещание, сберег ящик до моего появления. Сразу добавлю, что сьер де Мец тоже не подвел, вот он, меч, привет с родины, мерно покачивается на поясе.
Добравшись до места, я удобно устраиваюсь под защитой стены из неошкуренных бревен и тут же начинаю колдовать над устройством, которое извлек из тяжелого ящика. «Зверобоем» я назвал его в честь одного из любимых героев детства.
