В двадцать первом веке он учился исцелять, а в пятнадцатом ему пришлось убивать. Роберт Смирнов, он же Робер де Могуле, вступив в Третий орден францисканцев, стремился стать лучшим, доказать свою незаменимость. Его наконец оценили, доверили охранять последнюю надежду растерзанной англичанами Франции.
Авторы: Родионов Андрей
У того тоже была неплохая пукалка, но эта – лучше. Первое в мире нарезное ружье, у которого есть даже оптический прицел, пусть и самый примитивный, да сошки, чтобы стрелять лежа, не держать тяжеленную дуру на весу. Правда, приходится менять ствол после каждых пяти выстрелов, зато у «Зверобоя» невероятная для пятнадцатого века точность и убойная сила. Чего вы хотите, штучная работа. Запасных стволов удалось сделать всего два, зато свинцовых пуль навалом. По моей просьбе Жан Бюро отлил их в виде миниатюрной пустой полусферы. Такая форма позволяет пуле плотнее прижиматься к краям ствола при выстреле и не пропускать пороховые газы, оттого «Зверобой»? изумительной точностью и силой лупит аж на двести двадцать ярдов.
Дождавшись начала штурма, я делаю несколько пристрелочных выстрелов, проверяя, не сбит ли прицел. Двое пушкарей, машинально схватившись за пробитую грудь, мешком рушатся вниз, пропадая из виду, третьему я сношу половину головы и довольно улыбаюсь, делая первые три насечки на прикладе. Вообщето, по чести говоря, не для того я здесь устроился, в виду Турели, чтобы выбивать вражеских артиллеристов, хотя и это дело важное, не поспоришь. У меня иная цель – некий дерзкий граф, что прилюдно назвал Жанну шлюхой. Так уж устроен мир, что за слова надо отвечать. А потому я прилипаю к оптическому прицелу, настойчиво шаря взглядом по враз приблизившейся Турели. Как ни странно, именно оптика оказалась самой сложной в изготовлении деталью. Качественного стекла во Франции пока не льют, пришлось падать в ноги турским ювелирам, у которых нашлись прекрасные двояковыпуклые линзы, выточенные из горного хрусталя.
Понятно, что люди из двадцать первого века стали бы задорно смеяться и тыкать пальцами в неказистое устройство, к которому я прилип глазом. Неудивительно, ведь за их плечами мощь современной цивилизации, оптические прицелы из четырех линз, изображение в которых добавочно усиливается хитрыми отражающими поверхностями. С семисот метров можно прочитать грозное «Минздрав предупреждает» на сигаретной пачке! А у меня только братья Бюро, но и у тех главное – пушки, они еле урывают крохи времени, чтобы еще и мне помочь. Я философски пожимаю плечами. Надо быть благодарным судьбе за то, что имею, и так я сжимаю в руках лучшее в этом мире оружие, остальные о подобном и мечтать не смеют!
Гдето через пару часов после начала штурма наступает долгожданный момент, отчегото одна за другой смолкают английские пушки, что то и дело грозно рявкали, сметая атакующих французов с моста. Я разглядываю смятенные лица пушкарей с нескрываемым удовольствием, – кажется, полжизни отдал бы, чтобы присутствовать при их докладе сэру Форшему!
– Что за чертовщина? – наверное, верещат они сейчас. Глаза у артиллеристов круглые, как пятаки, а руками они машут, словно курицы крыльями. – Весь порох пришел в негодность!
– Откройте другую бочку, идиоты, – властно рычит мастер Форшем. – Потом будем разбираться, как это произошло!
– В ней то же самое, господин лейтенант, сэр! – через минуту растерянно докладывает какойто пушкарь, по лицу его, закопченному пороховым дымом, обязательно стекают струйки холодного пота.
– Живо в пороховой погреб!
Мастер не теряет хваленой британской невозмутимости, а что руки трясутся да глаза медленно наливаются кровью, так это погода меняется, не иначе. Посланный пушкарь тут же прибегает обратно.
– Весь порох пришел в негодность, сэр! – конечно же, кричит он.
А вы как думали! Если в бочку, где находится порох тончайшего помола, больше похожий на сахарную пудру, вылить ведродругое доброго божоле, что произойдет со взрывчатым веществом по высыхании? Все верно, оно слипнется в плотный кусок, абсолютно непригодный для использования!
В ходе боя наступает явный перелом, французы, ободренные молчанием неприятельских пушек, неудержимой волной бегут вперед, на растерявшихся британцев. В тот момент, когда граф Гладсдейл понимает, что поддержки артиллерии ждать не стоит и крепость вотвот будет захвачена галлами, он выводит на мост свою личную гвардию, четыре десятка лучших рыцарей.
Закованные с ног до головы в толстую броню, которая при каждом движении отбрасывает десятки солнечных зайчиков, они выглядят несокрушимой стеной. Двуручные мечи, тяжелые палицы и гигантские топоры порхают в их руках словно игрушечные. Отрубленные руки, ноги, пробитые головы, рассеченные пополам люди… Рыцари удерживают проход десять минут, полчаса, час. Мост перед ними залит кровью, она полноводными ручьями плещет в Луару, окрашивая воды реки в алый цвет. Перед гвардией графа навалена такая груда тел, что наступающие французы должны спихивать их в реку через перила, лишь бы добраться до англичан.
