В двадцать первом веке он учился исцелять, а в пятнадцатом ему пришлось убивать. Роберт Смирнов, он же Робер де Могуле, вступив в Третий орден францисканцев, стремился стать лучшим, доказать свою незаменимость. Его наконец оценили, доверили охранять последнюю надежду растерзанной англичанами Франции.
Авторы: Родионов Андрей
не имеют никакого почтения. Знающий человек прекрасно различает подобные нюансы, и коннетабль, судя по вмиг побледневшему лицу, полностью проникся ситуацией. Ишь, как вспотел! Сбоку я вижу, что зрачки у корыстолюбца расширились до предела, похоже, он уже готов к диалогу. Прямо перед коннетаблем на кровати стоит серебряное блюдо, на нем покоится некий круглый предмет, накрытый кружевной брабантской салфеткой.
– Сними салфетку, увидишь сюрприз, – шепчу я, нежно щекоча лезвием горло негодяя. – Ну же, доставь себе удовольствие.
Трясущейся рукой вельможа сдергивает салфетку, под ней, как и следовало ожидать, находится голова главного его людолова, ныне покойного Андрю де Бомона. Ах как нехорошо смотрится мертвец с выжженными ямами глазниц, как криво срезаны губы, сколоты, а то и спилены некогда крепкие зубы! Похоже, ведущему спецу по грязным делишкам пришлось пройти через страшные предсмертные муки. Знать не хочу, что же такое с ним сделал баварец, иначе, боюсь, может на неделю пропасть аппетит. Одно радует: мерзавцев настигло заслуженное воздаяние, да и воздух во Франции стал почище.
– Протяни руку, сволочь! – В голосе моем звенит металл, оттого коннетабль беспрекословно подставляет ладонь, которая тут же прогибается под весом кошелька с золотом.
– Твое? – холодно любопытствую я.
Рыцарь молчит, кинжал прижимается к его горлу все сильнее.
– Да, – наконец шепчет дю Ришмон. – Чего ты хочешь? Я дам тебе втрое, нет, впятеро больше. Намного больше, чем ты можешь вообразить! Только не убивай.
Вместо ответа, я кидаю перед ним пустой мешок, на нем вышит герб коннетабля.
– Если честно, я мечтаю сунуть твою голову в этот мешок. И поверь, так оно и будет, если рассвет застанет тебя в Божанси. Скачи в фамильный замок и больше оттуда не показывайся! – рычу я. – Это – последнее из предупреждений!
Я плавно пячусь к окну, легко распахиваю тяжелые ставни, беззвучно спрыгиваю в сад, благо тут невысоко, всего лишь второй этаж. Под окном в темной холодной луже распростерлось неподвижное тело, отделившиеся от стены силуэты приветственно машут руками. Вслед за Жаном и Пьером я перемахиваю высокую стену, окружающую дом. Главное – не споткнуться о труп сторожевого пса, вон их сколько тут накидано.
В только что покинутой мною комнате раздается призывный крик, даже нетренированное ухо среди ноток ярости явственно различит аккорды ужаса. Кричать коннетаблю придется долго – так уж вышло, что вся бодрствующая стража в доме этой ночью скоропостижно скончались.
– Бьюсь об заклад, – тяжело роняет Жан, – что больше мы о нем не услышим.
Я лишь пожимаю плечами, помоему, тут и спорить не о чем. Пьер, презрительно сплюнув на мостовую, с надеждой косится на меня, пытается угадать, не ждут ли нас еще какиенибудь захватывающие приключения. Глаза аж светятся, похоже, младший из баварцев до сих пор не наигрался в войнушку. Все эти перерезанные от уха до уха горла, убитые одним ударом громадные псы и бесшумно снятые часовые вызывают у Пьера лишь прилив безграничного энтузиазма, одаряют ощущением собственной нужности и востребованности. Живи баварец в двадцать первом веке, непременно нашел бы себя в десанте или морской пехоте.
Утром я подхожу к покоям Жанны. Страж у дверей бодро салютует мне, в ответ я залихватски подмигиваю. Никак не получается научиться чопорной важности господ, да и надо ли? Боюсь, не дожить мне до момента освобождения от англичан замка Армуаз в Нормандии, пожалованного дофином. Ну а если удастся там поселиться, то прекрасная тогда настанет жизнь. Буду охотиться на оленей, больных лечить да добро наживать. В прихожей я замедляю шаги, по роду профессии слух у меня обострен, поэтому отлично слышу, что происходит за тяжелыми резными дверьми.
Жанна негромко плачет, эти слезы разрывают мне сердце. Не надо спрашивать девушку о причинах, они очевидны. Мужчины никогда не признают женщину равной себе, как бы родовита и умна она ни была. Даже в двадцать первом веке это так, что уж говорить о пятнадцатом! Каждое решение Жанне приходится буквально продавливать через военный совет армии, то и дело апеллируя к авторитету высших сил, которые якобы подсказали ей, что надо непременно сделать так и никак иначе.
Парадокс ситуации в том, что всякая неудача этими знатными господами тут же приписывается Деве, зато любой успех – себе. Ну как же, ведь вокруг Жанны д’Арк полнымполно непризнанных военных гениев! Вот только где они были раньше, до появления Орлеанской Девы? Тут и герцог Алансон, позорно проваливший битву под Вернейлем, где у французов помимо преимущества во внезапном нападении было вдобавок двукратное численное превосходство, и барон де Рэ, до того проявивший себя лишь в качестве любителя юных
