В двадцать первом веке он учился исцелять, а в пятнадцатом ему пришлось убивать. Роберт Смирнов, он же Робер де Могуле, вступив в Третий орден францисканцев, стремился стать лучшим, доказать свою незаменимость. Его наконец оценили, доверили охранять последнюю надежду растерзанной англичанами Франции.
Авторы: Родионов Андрей
– И помни: только потому мы тебя барону де Рэ не отдали, что нравишься ты нам. А вот барону – нет. Он, бедолага, отчегото вбил в голову, что не лекарь ты, а искусный убийца, нанятый его врагами. Потому Жиль де Лаваль собирается тебя схватить и долго пытать, а после предать лютой смерти. Вот и выходит, что одни мы и есть твои настоящие друзья, которые от всех невзгод защитят. Ты понял?
Затравленно оглядевшись по сторонам, я нехотя киваю.
– Тогда давай с самого начала, – велит Фердинанд.
Я открываю рот для красивой байки, ибо плох тот телохранитель, что в подобной ситуации не сумеет притвориться немощным и неумелым, приписав все успехи случаю, а поражения – собственным недостаткам. Громкий стук в дверь заставляет Пьера вздрогнуть, а я давлюсь заготовленными словами.
– Что случилось? – поднимает брови маркграф Фердинанд, а его ладонь заученно шлепает по рукояти меча.
Секунда – и все трое баварцев уже на ногах. Настоящие воины в любой момент готовы к неприятным сюрпризам. Им даже не надо одевать доспехи, похоже, они их и на ночь не снимают. Младший, Пьер, беззвучно распахивает дверь, выходит и возвращается в комнату буквально через минуту.
– Дофин Карл вызывает Жанну к себе, – угрюмо роняет он. – Дева собирается взять нас в поездку.
Баварцы переглядываются, маркграф Фердинанд властно бросает Пьеру:
– Посторожишь нашего друга, пока мы не вернемся. Я полагаю, что вам лучше остаться здесь, в охотничьем домике.
Пьер молча кивает, дубовый табурет протестующе скрипит под этой грудой тренированного мяса. Я ухмыляюсь самым краем рта. Да уж, настоящего мужчину видно даже в мелочах. Ни на секунду не задумываясь, баварец уселся так, чтобы видеть одновременно и меня, и вход в комнату, вдобавок ко всему упорно продолжает точить кинжал. Боец из Пьера замечательный, а вот тюремщик – аховый. Скоро он и сам поймет, что удержать в плену обученного францисканцами специалиста куда сложнее, чем простого дворянина.
Пользуясь тем, что рот мне не заткнули, я решаю наладить общение. Надо использовать любую возможность для освобождения, ведь чем дальше, тем меньше шанс уйти от баварцев живым. А ну как бросят они меня в темницу и позабудут выпустить в той суматохе, что их стараниями вскоре должна разразиться во Франции? В камеру к ценным пленникам здесь принято слать дюжего кузнеца, который заклепывает железный обруч на шее, руке или ноге трофея, а затем крепит его к намертво вделанной в стену цепи. Получается дешево и сердито, а главное – надежно. Потому я приложу все силы, чтобы исчезнуть отсюда еще до знакомства с кузнецом.
– Можно хотя бы перекусить? – нерешительно спрашиваю я Пьера, жадно пожирая глазами расставленную на столе снедь. – С самого утра крошки во рту не было!
– Так старался все вынюхать, что и поесть не успел? – скривившись, словно раскусил лимон, тяжело роняет баварец.
Но, добрая душа, пододвигает поближе ко мне пару блюд с увесистыми ломтями жареного мяса. Хищно блестит лезвие, острый как бритва кинжал рассекает одну веревку, и я с облегчением трясу левой рукой, разминая застывшие мышцы. Что ж, и на том спасибо, дальше я и сам вполне справлюсь. Мило улыбнувшись, я громко сглатываю слюну и, перехватив поудобнее массивное серебряное блюдо с грубо нарезанными кусками мяса, со всей доступной силой и скоростью бью им благодетеля в лицо. Есть на голове и шее человека несколько уязвимых точек, уверенное попадание ребром тарелки во всякую из них со стопроцентной гарантией выводит из строя любого здоровяка. Я выбираю наиболее щадящий вариант – ну не зверь же я, в конце концов, чтобы крушить Пьеру череп или перебивать трахею. Обливаясь кровью из перебитого носа, великан грузно рушится на пол, деревянные доски жалобно скрипят, но удар держат.
Я кидаю на тело быстрый взгляд. Нет, не убил, баварец жив. Тут главное – попасть ровно в центр переносицы, без уклона. Пойдет удар вниз – толку не будет, скосишь вверх – пиши пропало. Носовая кость с легкостью войдет в мозг, круша тонкие внутренние пластинки черепа… Тогда – либо мгновенная смерть, либо сильнейшее носовое кровотечение, которое ничем не остановить. Потеря, понятно, была бы небольшая, но Пьер дорог Жанне, а потому пусть живет. Не теряя даром ни секунды, я вместе со стулом прыгаю к ножу, лежащему на другом конце стола. Надо исхитриться не упасть, иначе уже не встану, так и буду беспомощно извиваться на полу, пока не очнется нокаутированный Пьер… Ура, дотянулся! Бритвенной остроты лезвие мигом перехватывает опутывающие тело веревки, и я свободен.
Черт, как же затекли ноги! В нетерпении я тру и щиплю их, стараясь как можно быстрее восстановить кровообращение, сейчас мне дорога каждая минута. Наконец онемение проходит, кровь жаркой волной растекается
