В двадцать первом веке он учился исцелять, а в пятнадцатом ему пришлось убивать. Роберт Смирнов, он же Робер де Могуле, вступив в Третий орден францисканцев, стремился стать лучшим, доказать свою незаменимость. Его наконец оценили, доверили охранять последнюю надежду растерзанной англичанами Франции.
Авторы: Родионов Андрей
раскрыт, ничего у вас не выйдет, а потому…
Только отточенная реакция позволяет мне увернуться – перед лицом, чуть не отхватив кончик носа, со свистом проносится сверкающее лезвие. Тут же, одним пинком опрокинув тяжелый стол, Пьер атакующим буйволом кидается к входной двери, над его головой угрожающе блестит огромный двуручный топор. Но воины в зале тоже не лыком шиты, у каждого под одеждой кольчуга, а в их руках как из воздуха появляются мечи, топоры и булавы. Кроме меня в трактире еще двадцать человек, пятеро встали у двери, трое – у окна, остальные рассыпались по залу. Холодно поблескивают острые как бритвы лезвия, топорщат иглы шипастые булавы. Будь ты в двойной немецкой броне, все равно не уйдешь. Но рыцарь и не собирается бежать, он решил подороже продать свою жизнь. От чудовищного удара рушится один воин, тут же падает второй, третьего гигант бьет сапогом в грудь, да так, что тот сломанной куклой отлетает в угол, по пути сшибая еще двоих.
– Придите и возьмите! – ревет Пьер де Ли, молниеносным движением срубая голову еще одному воину.
Остальные, бледнея на глазах, пятятся назад, к входной двери, и обреченно переглядываются. За какуюто минуту наше число сильно уменьшилось, а на гиганте – ни царапины. Я выхватываю изза пояса револьвер, негромко щелкает взводимый курок. Как ни тих этот звук, баварец в мгновение ока разворачивается ко мне. Вот только что он стоял спиной – и тут же ожигает меня пламенем глаз. Чтобы освоить подобный трюк, нужно иметь десяток поколений предковвоинов, с малолетства неустанно трудиться, проливая реки пота. Взгляд у Пьера недобрый, обрекающий.
– Ха! – хрипит он, презрительно скривив лицо. – Опять эти твои новомодные штуки. А вот сойтись глаза в глаза, как подобает мужчинам, тебе слабо?
В той, российской жизни меня не раз ловили на «слабо». Конец всегда был неизменно печален, потому в ответ я лишь презрительно фыркаю. В тот же миг баварец бросается на меня, а я, ни секунды не раздумывая, спускаю курок. Както раз американские копы пожаловались, что даже простреленный насквозь преступник иной раз ухитряется палить в ответ. Тогда их вооружили такими пушками, которые могут и слона на бегу остановить. Моя новая «малышка» Б2, или «Беатрис», из той же серии. Я и сам с опаской заглядываю ей в дуло, так оно широко и глубоко. И пусть ее долго перезаряжать, но шесть пуль в барабане и нечеловеческая убойная сила вполне компенсируют этот недостаток. Отчего эта вещица называется «Б2»? По первой букве фамилии создателей, братьев Бюро, ну а модель вторая. Имя «Беатрис» Марк предложил в честь материпокойницы, а Жан с восторгом его поддержал.
Сильная отдача подбрасывает ствол вверх, весь трактир заволакивает густым дымом. Я морщусь от боли в ушах, револьвер грохочет так, словно в руках у меня целая пушка. Моя «Беатрис» просто куколка, от ее дивной соразмерности сердце замирает, а когда солнечные лучи мягко играют на стволе, хочется плакать от восторга. Но, как и у любой красотки, у «Беатрис» сложный характер. Пальнешь в закрытом помещении один раз, а следующую мишень надо искать буквально на ощупь. Такое уж на дворе отсталое время, до открытия бездымного пороха еще ой как долго! Зато уж если попал, так попал. Мне даже жаль Пьера, ведь пуля подобного калибра на близком расстоянии сшибет с ног быкатрехлетку, что ей стоит пробить руку рыцаря, пусть она и в броне?
С громким стуком топор падает вниз, тяжелое лезвие до половины погружается в расщепленную доску пола. Рыцарь пару секунд недоуменно глядит на предавшую его руку, из простреленного предплечья хлещет алый ручей. Синие глаза белеют от ярости. Поволчьи оскалив зубы, Пьер левой рукой рвет из ножен длинный кинжал, такие в Древнем Риме, не чинясь, именовали мечами. Тут же на его затылок обрушивается обух топора, и баварец, оглушенно закатив глаза, падает на пол. Толстые доски жалобно крякают, выбрасывая клубы пыли.
– Готов! – с удовлетворением констатирует лейтенант де Брюлье. – Взяли живым, как вы и хотели. – Повернувшись к воинам, офицер с ухмылкой бросает: – Связать его, да покрепче! Он кабан здоровенный, возьмите сыромятные ремни. И распахните чертову дверь, пусть сквозняком вытянет гарь. В этом дыму мы бродим словно в чистилище, а я еще слишком молод, чтобы терпеть чад адских котлов и сковородок!
В ответ раздается дружный гогот, несколько человек наперебой высказывают свое мнение, отличающееся от мнения начальства. Де Брюлье снисходительно пропускает остроты мимо ушей. Он, как и всякий гасконец, ценит острое словцо, к тому же надо дать солдатам расслабиться после боя.
– Секунду! – вмешиваюсь я. – Сначала снимите с пленника доспех, я остановлю кровь. Умрет он, и кого же я допрашивать буду?
Тут я слукавил, конечно. Нет никакого смысла
