В двадцать первом веке он учился исцелять, а в пятнадцатом ему пришлось убивать. Роберт Смирнов, он же Робер де Могуле, вступив в Третий орден францисканцев, стремился стать лучшим, доказать свою незаменимость. Его наконец оценили, доверили охранять последнюю надежду растерзанной англичанами Франции.
Авторы: Родионов Андрей
медленно, затем все быстрее я начинаю сползать со спины жеребца, долго кудато лечу, но падаю так мягко, словно приземляюсь на пуховую перину.
Когда я открываю глаза, то вижу, что лежу на боку прямо посереди улицы. Гроза прошла, в просветы туч выглядывает луна, освещая город призрачным светом. Я оглядываюсь. Кругом скособоченные лачуги, в темных провалах окон ни огонька, ни движения. Даже собаки не лают, тишина такая, словно я попал на погост.
Я приглядываюсь повнимательнее и замечаю, что и впрямь нахожусь на кладбище, и не лачуги вокруг, а склепы. Шатаясь, я встаю и иду вперед. Мне надо гдето укрыться, ведь меня обязательно будут искать, а для начала следует освободить руки. Без сил падаю рядом с чьимто расколотым памятником. Изза кровопотери сильно кружится голова, сухой язык распух и едва помещается во рту, а за стакан воды я готов отдать все сокровища мира. Наплевав на правила личной и общественной гигиены, я припадаю лицом к какойто луже и долго пью, чувствуя, как возвращаются силы.
Затем я долго тру веревку, стянувшую запястья, об острый край камня, наконец она сдается. Заведя руку за спину, я нащупываю там короткий прут без оперения, арбалетный болт. Вот она, насмешка судьбы. Уйму нехороших людей я отправил в ад с помощью арбалета, а теперь и сам могу присоединиться к ним тем же способом. Держу пари, мое появление вызовет у чертей дружный хохот и целое море шуток.
Я осторожно дергаю болт и от нахлынувшей боли на минуту теряю сознание, потом очнувшись, приказываю себе встать. Нельзя, чтобы болт оставался внутри, это верная смерть. Но я уже не боюсь умереть, не боюсь ничего. Я – расходный материал политиков, как тысячи людей до меня и сотни тысяч после. Я не властен над собственной жизнью, но вправе выбрать способ умереть. В душе медленно разгорается пламя, оно заглушает боль от раны. Я рычу, ощутив, как тупое безразличие сменяется жаждой боя. Сейчас я, не раздумывая, готов бросить вызов целой армии. Я могу убивать с утра до вечера и с вечера до утра! Я волк, а не человек, я бросаю вызов смерти! С последним выкриком я рву из спины арбалетный болт и какоето мгновение гляжу на окровавленное лезвие, в ярости оскалив зубы. Да, французы – это вам не британцы, наконечники к стрелам у нас ладят прочно…
В себя я прихожу уже под утро. Восток толькотолько начинает светлеть, вокруг утренний туман и та особая тишина, что бывает лишь в местах, где нет ни одного человека. Я слабо откашливаюсь. Не надо подносить пальцы ко рту, чтобы понять, что там кровь. Умереть на кладбище – это даже элегантно, стильно, свежо. Но перед смертью я должен сделать коечто еще. Не верьте, что на небесах смеются над теми, кто не видел моря, это наглая ложь. Но вот тому, кто сдался, не выполнив долга, руки точно не подадут. На стене ближайшего склепа я пишу собственной кровью одно слово: «заговор», рядом рисую багряную восьмиконечную звезду. Тяжело дыша, я ложусь на бок и, прищурившись, оцениваю свое послание живым. Да, кратко, не спорю, зато емко и глубоко. Удачная краска мне попалась, как раз под цвет, к тому же ее в избытке, странно даже, что я до сих пор жив.
Меня рано или поздно найдут, пойдут толки о странной надписи и знаке, сделанных кровью. Я же молюсь о том, чтобы нашли пораньше. Люди знающие смогут связать мою смерть с некими обстоятельствами, распутают весь клубок… Вот только хватит ли у них для этого времени? Не уверен. Итак, я сделал все, что мог, а теперь будь, что будет. Последнее, что я вижу, – восьмиугольная звезда, вычерченная кровью. Это светлый знак. То ли сдвоенный крест, то ли символ солнца и семи главных планет, каждый толкует поразному. Что ж, есть хоть какоето утешение в том, что я бился на правой стороне. В глазах темнеет. Скривившись от боли, я шепчу себе под нос:
– Упал солдат, не справился с атакой.
Пересохшие губы еле шевелятся, в груди разрастается могильный холод. Багряная звезда начинает вращаться, сначала медленно, потом все быстрее, пока передо мной не образуется сплошной круг. Он пышет жаром так, что я корчусь от боли, вотвот вспыхну, рассыплюсь пеплом по ветру. Я пытаюсь отползти подальше, но меня неумолимо засасывает внутрь.
Над головой переговариваются о чемто гулкие голоса, слов не разобрать. Вряд ли это пение ангелов, скорее перекличка чертей. Я чувствую сильнейшую досаду, сулили ведь длинную трубу, по которой я должен стремительно лететь, веселый и свободный, и чтобы впереди обязательно был виден свет. Тогда почему я до сих пор чувствую боль, терзающую спину, и где же, наконец, эта чертова обещанная труба?
Когда я открываю глаза, то долго гляжу в низкий дощатый потолок, затем поворачиваю голову, осматриваюсь. Я нахожусь в небольшой комнате, на табурете рядом с кроватью стоит кувшин с водой, грудь моя перетянута повязкой.
