В двадцать первом веке он учился исцелять, а в пятнадцатом ему пришлось убивать. Роберт Смирнов, он же Робер де Могуле, вступив в Третий орден францисканцев, стремился стать лучшим, доказать свою незаменимость. Его наконец оценили, доверили охранять последнюю надежду растерзанной англичанами Франции.
Авторы: Родионов Андрей
насмешливо фыркнул.
– Скажи еще, что это ты выбрал подходящее место для привала! Хозяину передай, пусть не беспокоится. Я никому ничего не скажу.
Закончив разговор, я с удовольствием потянулся, так что затрещали все связки и суставы. За ночь я неплохо отдохнул, и пусть мышцы до сих пор болели, сон явно пошел мне на пользу. На плечи я накинул почти новый плащ Томаса, он был слегка длинноват, зато в плечах в самый раз. А верзила перебьется, если начнет замерзать, пусть побыстрее шевелит ногами, он же на службе, а не на курорте.
Оседлав коня, я почти без усилий залез в седло. Хорошо, что оно с высокой лукой, при езде можно опереться спиной, словно ты сидишь не на резвом жеребце, а на венском стуле. Я поразбойничьи свистнул, и жеребец, не дожидаясь иной команды, пошел к дороге. Уздечку трофейного коня я набросил на луку седла. Он с недоумением во взоре все оглядывался на хозяина, но покорно брел позади.
– Не поминай лихом, – помахал я британцу.
Томас проводил меня угрюмым взглядом и тут же задергался так, что веревки угрожающе заскрипели.
«Переживает, что не выполнил приказа хозяина и не заткнул рот невольному свидетелю, – подумал я. – А может, пытается понять, как можно было не убить врага, тем более что и случай представился на редкость удобный, грех такой упускать. Гуманизм в пятнадцатом веке – понятие новое, непривычное, и если сильно на ту тему задумываться, мозг может вскипеть.
Не знает, простота, что я францисканец, то есть слуга Божий, а нам заповедано прощать. Правда, одни из нас возносят хвалу Господу постами и молитвами, добрыми поступками и неустанным трудом на благо людей, а другие – кровью и острой сталью, ядом и едким дымом сгоревшего пороха. Черное и белое – две стороны одной медали. Господь мой – добр и всепрощающ, и он же – Господь гнева. Вот такто, в будущем это назовут дуализмом».
Мягко ступая по размокшей земле, кони медленно переставляли копыта. Деревья и кусты остались позади, оглядевшись, я понял, что выехал из леса. Солнце на минуту выглянуло изза плотных облаков, вдалеке справа показались пологие холмы, сплошь покрытые колючим кустарником. Дорога в обе стороны была совершенно пуста, на первом же перекрестке я повернул коня на юг и пришпорил, побуждая перейти на рысь. Чтото я стал непозволительно мягок, вот и Томаса оставил в живых, а ведь каждый убитый англичанин – еще один шаг в светлое будущее, в мирную и процветающую Францию. Или нет? Похоже, я совсем запутался, надо будет как следует подумать на досуге.
В тот день меня трижды останавливали разъездные патрули, и всякий раз я объявлял себя вассалом сэра Ричарда Йорка, посланным по делу, не терпящему отлагательств. Кинув беглый взгляд на плащ, украшенный белой розой, дозорные отпускали меня с миром. Несколько деревень я миновал, не останавливаясь, пару раз на перекрестках менял направление движения, однажды сильно уклонился к северу, пытаясь запутать следы. Вряд ли Томас Макли или сэр Ричард попытаются меня преследовать, но чем черт не шутит?
Путешествие прошло без какихлибо приключений, и к вечеру десятого дня я въехал в Уэймут.
Местный торговец лошадьми, некий господин Бидхем, с удовольствием купил обоих жеребцов со всей сбруей, он же подсказал, к кому мне следует обратиться. Вскинув мешок с пожитками на спину, я помахал коням на прощание и побрел вниз по улице, к порту. В лицо несмело подул ветер, усиливающийся с каждым шагом. Он смел прочь вонь и удушливые миазмы большого города, окутав меня соленым запахом моря. Я вдохнул полной грудью свежий, пропахший йодом воздух, на лицо сама собой наползла счастливая улыбка. На быстро темнеющем небе проклюнулись яркие огоньки звезд, а когда, потеснив их, вперед важно выплыла луна, я поприветствовал ее почтительным поклоном.
– Ну, вот и все, – выдохнул я. – Прощай, Британия. И молись, чтобы эта война закончилась раньше, чем французские диверсанты наводнят остров!
Вблизи трактир «Морской бык» не внушал особого доверия. Казалось, что здание, построенное еще в прошлом веке, с тех пор ни разу не ремонтировали. Облезшие серые стены, маленькие оконца, затянутые бычьим пузырем, а внутри полнымполно в стельку пьяных матросов. Если, конечно, грубые татуировки на груди и руках в виде якорей, русалок и прочих штурвалов и в самом деле означали принадлежность к тем, кто ходит «по морям, по волнам».
Обстановка в трактире была вполне спартанской, за тусклыми огоньками тростниковых свечей не то что деталей интерьера, лиц собутыльников толком не различить, одни смазанные пятна. Зато женщин так выбирать намного проще, в царящем вокруг интимном полумраке, да после пинты эля любая покажется тебе чуть ли не красавицей!
Когда я, наклонив голову в низких дверях, вошел внутрь,
