В двадцать первом веке он учился исцелять, а в пятнадцатом ему пришлось убивать. Роберт Смирнов, он же Робер де Могуле, вступив в Третий орден францисканцев, стремился стать лучшим, доказать свою незаменимость. Его наконец оценили, доверили охранять последнюю надежду растерзанной англичанами Франции.
Авторы: Родионов Андрей
Целый год я провел рядом с лучшей из женщин мира, помогая Жанне д’Арк в ее тяжком служении. Да, я не смог спасти ее, но я хотя бы попытался, чего не скажешь про остальных. Приходили ли ко мне мысли о самоубийстве? Да, разумеется. Но это выход для слабых, хотя перестань Жанна приходить ко мне во снах, не знаю, не знаю… Помогала работа, тяжелая и изматывающая, она же дарила глубокое удовлетворение. Ведь лекарь – это призвание, образ жизни. Каждый человек, хоть раз самостоятельно вылечивший больного, заболевает медициной навсегда.
Дни мелькали перед глазами, не запоминаясь, пока ктото наверху наконец обо мне не вспомнил. Вероятно, мой ангелхранитель не на шутку соскучился по приключениям, а может, просто вернулся из длительного отпуска.
Ранним утром 21 июня я вышел из дома, ведя в поводу Крепыша, маленького пузатого ослика, подаренного мне нашим мельником, господином Бретодо. Месяц назад мэтр привез с ярмарки в Безансоне некую любовную болезнь, с неделю мужественно терпел жжение и рези, а потом сдался на милость лекаря. Собранные мною травы не подвели, и вскоре опавшие щеки мельника обрели прежнюю упругость, нездоровая бледность сменилась уверенным румянцем, а мешки под глазами исчезли напрочь, возвещая, что к хозяину вернулись крепкий сон, здоровый аппетит и вера в несокрушимую мощь французской медицины.
Подаренный осел оказался неприхотливым и весьма выносливым. Использовал же я его как тягловую силу, поскольку при моем росте верхом на маленьком осле выглядел бы попросту комично.
День я потратил на то, чтобы уйти поглубже в лес и как следует осмотреться, вечером как следует выспался и всю ночь рыскал по различным буеракам с небольшой лопатой в руках, аккуратно выкапывая различные целебные корешки. Считается, что в самую короткую ночь, когда год переваливает за половину, флора накапливает невиданную лечебную мощь. Вот я и работал как каторжный, даже не подозревая, что ничего из собранного мне так и не пригодится.
Закончил я уже под утро и только присел отдохнуть на просторной поляне, как над самым ухом раздался пронзительный крик. От неожиданности я ракетой взвился вверх и тут же застыл в боевой стойке: руки выставлены вперед, в одной поблескивает выхваченный кинжал, другая крепко стиснула рукоять лопаты, глаза напряженно шарят по сторонам. Кто же это так страшно кричал?
Над правым ухом вновь послышался вопль, скривившись, я убрал кинжал в ножны на поясе и пробормотал с облегчением:
– Фу ты, ну ты!
В воздухе передо мною сложными зигзагами порхала большая, кулаком не зашибешь, черная бабочка. изза того что на спине это мерзкое насекомое носит рисунок в виде человеческого черепа, в народе ее называют «мертвой головой» и очень боятся. Простофили считают, что крик страшной бабочки предвещает несчастье, а если подобное чудовище залетит в комнату, где находится больной, то бедолаге уже не оправиться, как ни старайся.
Бабочка пронзительно заверещала в третий раз. Я плюнул, развернулся и побрел к оставленному ослу.
Утро выдалось тихое и хорошее, на голубом небе ни облачка, солнце ласкало зеленую траву, одуряюще пахли распустившиеся цветы. Громко пели птицы, и все насекомые были заняты важными делами. Одни стрекотали, другие жужжали, ктото деловито ткал паутину, а ктото, пыхтя и чертыхаясь сквозь сомкнутые жвала, тащил гусеницу в муравейник. И никому, вы слышите, никому из них не было дела до человека, кроме сумасбродной бабочки. И чего она ко мне привязалась, не пойму!
Вскоре я убедился, что суеверные крестьяне недаром недолюбливают дьявольскую тварь. Не успел я пройти по лесной дороге и одного лье, как из кустов с громким треском вывалили четверо мужчин в потрепанной одежде, судя по оружию и повадкам – бывшие солдаты. Я остановился, выжидательно глядя себе под ноги, повод Крепыша выпустил, руки сложил внизу живота, показывая, что не намерен вступать в рукопашную. И вообще, я человек мирный и драться изза осла и охапки травы не намерен.
– Подавай сюда деньги и прочие ценности! – грозно рявкает высокий грузный разбойник с отвислыми, как у бульдога, щеками. Я кидаю оценивающий взгляд на его короткое копье с заржавленным наконечником и хмыкаю про себя. Только полный моральный урод может так запустить оружие, да и попахивает от толстяка какойто тухлятиной, словно он не мылся с самого рождения.
– И жратву! – с сильным акцентом добавляет сухощавый малый с рыжими волосами, по виду типичный англичанин.
Этот вооружен получше: в руке боевой топор, в ножнах на поясе – тяжелый тесак. И что в том удивительного, если дезертиры из противоборствующих армий организовали совместную банду? Ворон ворона издалека видит.
Третий бродяга, обросший не хуже меня, стоит, опершись
